— Я готов залить землю твоей кровью, высочка! — крикнул он.
— Сходитесь! — махнул рукой Царёв.
Я сжал зубы и шагнул вперед. В голове били барабаны и пела флейта.
Струи ночного горного ливня беспощадно хлестали нас уже битых полчаса, и конца этому было не видно. Копыта коней скользили по мощеной камнем дороге, уводящей вверх, через перевал. Одежда вымокла до нитки, мы продрогли, и, пользуясь вспышками молний, пытались разглядеть впереди хоть какое-нибудь укрытие.
— Шеф! — сквозь раскаты грома голос Царёва раздавался глухо и неотчетливо, ему приходилось кричать. — Шеф, тут что-то вроде пещеры!
Поскольку других шансов хоть немного облегчить участь себе и жеребцам нам могло и не представиться, мы спешились и впотьмах добрались до нависающего над дорогой утёса. Огромный каменный козырек действительно мог защитить от дождя коней, а для нас самой природой также было приготовлено неплохое убежище — грот примерно восьми шагов в длину и четырех — в ширину.
Здесь и до нас останавливались путники: по заведенной традиции имелся запас сухих дров, в небольшой нише стоял фонарь — «летучая мышь».
— Глядите, шеф! Это что — есть на свете добрые люди? Тут столько всего! — помимо топлива и фонаря из ниши, на крюке, ввинченном в свод пещеры, болталась плотно зашнурованная кожаная сумка, в которой Царёв нашел медный котелок, жестянки с кофе и сахаром, около трех фунтов кукурузной крупы и полкруга копченого сыра.
— Именно, Ваня. Это по-нашему, по-имперски: сделать добро незнакомому человеку. Когда дождь кончится — соберем дров и положим в эту самую сумку еще кое-чего из еды. Я такое видел на Севере — путешественники всегда старались оставить после себя чуть больше, чем использовали…
Благодаря тому, что дрова были сухие, огонь удалось развести с двух-трех ударов огнива. Желтые и красные отсветы заплясали на каменных стенах, наши скакуны, привычные к походной жизни, поворачивались к огню то одним, то другим боком. Привязи им оставили довольно длинные.
Когда над огнем уже булькал котелок, и мы переоделись в сухие штаны и рубахи, оставив вымокшие вещи просыхать, Иван спросил:
— Это у вас семейное — людей надвое разрубать? Сначала Искандер, потом — ты…
— И ничего я его не разрубал! Повезло мне — он подставил саблю голоменью, а кафский булат есть кафский булат — вот и…
— Ну да, шеф! Снова — повезло? Голоменью, не голоменью… Вы набросились на него и секли так, что звон стоял, кажется, на всю Диоскуриаду. При этом я слышал — двое господ шептались меж собой, что этот Ганцевич считался первой саблей Эвксины, когда ему было двадцать два. А вы — повезло…