— Анна Францевна, матушка. — Голос мой зазвучал мягко, почти вкрадчиво. — Да я бы с радостью. Жить в тепле, на перинах да на всем готовом. Только на кого мы приют-то оставим?

Она приоткрыла рот, чтобы оборвать меня, но я плавно продолжил:

— Владимир Феофилактович — человек золотой, но мягкий. Книжный. Мальчишки ему на второй день на шею сядут. А у нас там сейчас мастерские запускаются, сукно завезли, деньги пошли. За всем этим глаз да глаз нужен. Иначе разворуют все, передерутся, мастерские встанут. Он справится, но ему время нужно.

Попечительница замерла.

Я кивнул на ломберный столик, усыпанный дорогими конвертами.

— Вы посмотрите на это. Вас сейчас весь Петербург у себя ждет. Не будете же вы каждый день в приют ездить, за порядком следить да за казенные щи с поварихой ругаться? Не по чину вам это. Ваше дело — в свете блистать и направление задавать. А для остального у вас есть я.

Я чуть подался вперед, закрепляя инициативу:

— Дозвольте мне там остаться. Как вашим глазам и рукам. Я каждый день буду являться сюда, зубрить французский, учиться вилку держать. Но ночевать в приюте. Пока Владимир Феофилактович сам со всем не справится.

Анна Францевна молчала. Скрипнула зубами, буравя меня тяжелым взглядом. Потом медленно, с неохотой кивнула.

— На время, — ледяным тоном постановила тайная советница. — Но запомните, Арсений: за каждый пропущенный урок, за каждую выходку перед преподавателями — будете отвечать передо мной лично. Идите уже, я утомилась.

Я почтительно склонил голову, поднялся и вышел из малой гостиной.

Тяжелая дверь особняка закрылась за моей спиной. Ледяной ветер мгновенно забрался под пальто. Ноги тут же налились свинцом. Разговор с Анной Францевной выжал меня досуха. Сейчас бы добраться до кровати и закрыть глаза хотя бы на пару часов.

Я поднял руку, тормозя проезжающего мимо пустого лихача.

— В приют Шаховского. Гони, папаша.

Пролетка затряслась по обледенелым рытвинам. Роскошные фасады центра постепенно сменились серыми, закопченными стенами окраин. Дорога выпила последние силы.

Возле забора приюта стояла карета.

«Опять поди денег привезли», — промелькнула мысль.

В вестибюль я шагнул, тяжело дыша. И тут же замер на пороге.

Прямо посреди вестибюля разворачивалась безобразная сцена. Роскошная соболья шуба обтягивала тучную, багровую от гнева даму. За ее широкой спиной возвышались двое мордоворотов в ливреях, а рядом небрежно опирался на трость молодой франт лет двадцати в дорогом драповом пальто с бобровым воротником.

Сынок княгини брезгливо кривил тонкие губы. Мелкий рыжий, не успевший отскочить с прохода, оказался у него на пути. Барчук даже не стал ругаться — он просто брезгливо, как грязную псину, отшвырнул пацана тяжелым ударом трости по ребрам.