Иона все еще не поняла. Мира поцеловала Эрвина в губы.
— Пожалуйста, не волнуйся, мы…
— Есть ли разница?
— Около месяца…
— Мы и говорим…
— Леди Иона, простите, я впервые завожу фаворита. Думала, это просто: владычица намекает дворянину, и он делает все, что нужно. Разве не так?
— Клянусь: когда снова применю право Мириам, я сразу расскажу.
— Сестра, послушай… — начал Эрвин.
Эрвин не сдержал усмешки:
— Все, — процедила Иона, — у меня больше нет брата.
Мира пришла в отчаянье. Эрвин кинулся за сестрой:
Иона удалялась, исчезая во мраке.
Ответом была тишина и грустный шорох шагов.
Иона остановилась, но не обернулась.
Эрвин похлопал в ладоши. Доселе мастера на вершине лесов вежливо делали вид, что не слышат семейной сцены. Теперь из-под небес прозвучало:
— Будьте добры, осветите фреску на пилоне.
На них смотрело изображение Ионы, выполненное с зеркальной точностью. Северная Принцесса стояла над постелью окровавленного лорда, касаясь Рукой Знахарки ужасной раны на боку. Предмет источал голубое сияние. За спиною Ионы пылал замок Первой Зимы, и красные лучи окружали девушку ореолом. А за обеими ее плечами стояли очередью кайры. Много: десять хорошо различимых, дальше фигуры смазывались. Каждый был ранен. Кровь текла из ран, ожоги пятнали руки и лица. Все ждали касания Северной Принцессы.
Сучий потрох, — говорил Инжи Прайс в качестве брани. Но иногда он произносил слова с особой интонацией. Так, что Мира не вполне понимала: брань это или восторг.
Она ждала, что Иона закричит: «Как ты посмел! Сотри это богохульство!»
— Ты… правда… так считаешь?
У Ионы задрожали губы.
— Покажи хоть одну ошибку.
А потом всхлипнула:
Мира с Эрвином растеряно смотрели друг на друга. Он спросил:
— Я думаю, она счастлива, — сказала Мира.
— И еще думаю, вон там, вверху, есть свободный участок стены. На нем хорошо бы смотрелась фреска чего-нибудь небесного. Например, летающей шхуны…
— Ну, нет, это выбьется из стиля.
Эрвин огладил ее бедра.
— Но я не предлагаю рисовать Янмэй. Есть другая девушка, которая была бы не против…
А
Когда-то в Степи этого всадника звали Желтой Гривой. Теперь он носил столько золота, что имел все причины сменить прозвище. Золотые кольца вплетались в волосы; золотые браслеты звенели на запястье и лодыжках; на шее сверкала золотая цепь с кулоном в виде головы быка.
— Ты — первый клинок Адриана. Ты ни в чем не будешь знать отказа. Захочешь чего-нибудь — дай знать моим людям.
— Ганта Бэкфилд, когда будем сражаться?
Каждый день Златая Грива поднимал в воздух Птицу. Кружил над Фаунтеррой и вокруг нее, взмывал выше башен и холмов, проникал сквозь стены и густые леса. Любое войско он видел лучше, чем крюк в своей культе. Какое там войско — коза не подошла бы к Фаунтерре незаметно! Похоже, вожди врагов знали об этом и не пытались нападать. И ганта Бэкфилд велел: