— А то, — вежливо и злобно отчеканил главнюк, — что вы, гражданин хороший, сильно напоминаете мне находящегося во всероссийском (он так и сказал. — во всероссийском) розыске рецидивиста, известного, как Злыдень Аванат Анатольевич, он же Кащеев Александр Александрович, он же Лысый Люся. Я до тебя давно добираюсь, повезло мне сегодня, не то что тебе.

Лысый с отвращением покривился.

— Бред какой! — заявил он. — Я в нашем городе вполне уважаемый человек, профессор гонорис кауза, а вы мне тут про какого-то Люсю Лысого. Мне не то что говорить с вами, мне смотреть-то на вас противно, так что я буду вынужден вас покинуть, тем более у меня дела. Срочные!

Должен сказать, что этот момент Лысый меньше всего был похож на вполне уважаемого человека гонорис кауза, это был именно Лысый стопроцентно уголовного происхождения. Тот же прожигающий, исторгающий убийственную угрозу взгляд, и хотя слова его были порождением вполне правильной и профессорской речи, каждое из них он выплевывал с ненавистью и презрением, они напоминали мне взбешенное шипение какой-нибудь очковой змеи, приготовившийся к атаке, хотя, признаюсь, этого шипения мне не довелось слышать, разве что в каком-нибудь детском мультике, да и в мультиках тех наверняка было что-то намного более добродушное.

Ещё раз обдав полицейского главнюка, а заодно почему-то и меня, своим коронным, убивающим взглядом, от которого, повторюсь, можно треснуть, «Лысый Люся» развернулся и быстрым шагом пошёл от нас прочь.

— Сто-ой!!! — истошно завопил тот главнюк. — Стой, сволочь, я стрелять буду!

И вроде бы ниоткуда, словно как бы из указательного пальца, в его руках родился пистолет, Макаров, кажется.

Лысый меж тем с быстрой ходьбы перешёл на бег. Со спины он был немного смешон — локти прижаты к бокам, лицо задрано к небу, да и сам-то бег его выглядел неуклюже.

— Стой, мерзавец! Буду стрелять!

— Рискните! — рыкнул Лысый, бега не прекращая.

И тогда главнюк выстрелил.

Пуля попала Лысому куда-то между лопаток. Он театрально вскинулся, на секунду замер в скульптурной позе, потом зашатался, зашатавшись, повернул голову к главнюку и сдавленно крикнул:

— Понт поганый! Не-на-вви-жжжууу!

После чего рухнул столбом на асфальт и уже больше не шевелился.

От всей этой сцены пахнуло на меня раздражающей вонью бездарной актерской игры что со стороны главнюка, что со стороны убитого на моих глазах Лысого. Это во-первых. А во-вторых, испытал я чувство слабой досады на то, что был убит Лысый не моим ножиком, а какой-то дурацкой гулей. Объяснялась эта досада тем обстоятельством, что пуля гарантировала дальнейшее несуществование Лысого лишь в этом, промежуточном для меня мире, и при первом же Переключении он появится в моей жизни вновь.