Он начал с увлечением рассказывать мне о своих изысканиях, все время взглядывая на нож, который я, сам того не заметив, снова вытащил из кармана (нож мягко и хищно обнажил свое лезвие) и просто не держал на виду. Он, наверное, наговорил массу важных вещей, я имею в виду важных для меня в отношениях с усижелом, но я не особо вслушивался, мне было интересно, да и непонятно как-то, что с этим жутким Лысым монстром случилось, как это так вышла совершенно невозможная метаморфоза, превратился изрыгающего одну угрозу чудовища в нечто благопристойное и до какой-то степени даже интеллигентное...

Ответа я не нашел, зато нашел поправку — метаморфоза оказалась не полной. Не берусь судить с абсолютной уверенностью, но, во всяком случае, мне показалось, что природная ярость его, точней, ее остатки, никуда не делась, и он вынужден был скрывать ее. Возможно, такое сокрытие вошло у него в привычку, но даже привычка не всегда помогала, и то, что он скрывал, время то времени проявлялось наподобие тика. В такие моменты глаза Лысого, и без того до пристальности внимательные, обретали вдруг ту, лысовскую, пугающую пронзительность, лицо на мгновение перекашивала микрогримаса, напоминающая злобный оскал. Голос, оцивилизованный приемным родителями и высшим образованием, казался не его голосом — немного вкрадчивый, но такой, которому не хочется возражать, если вы понимаете, что я имею в виду. Общее впечатление от этих дерганий и несоответствий — скрываемая ярость пополам (вот это уж даже и не знаю, откуда такое впечатление) со страхом, тоже скрываемым.

Он говорил, я как бы внимательно кивал, не вслушиваясь и время от времени машинально вставляя уместные междометия, как вдруг из словесного потока выловилось: «И здесь, уважаемый Константин, здесь должно быть обязательное то триединство собственности держателей усижела — сам усижел, вот этот вот нож с его трудно произносимые названием...

— Ну да, — вклинился я единственно для того, чтобы продемонстрировать ему Лысому свое внимание и некоторое знание предмета. — И шляпа.

Тот осекся и с недоумением (таким, странным, немножко злобным и яростным, в пределах, впрочем, обычного политеса) на меня воззрился.

— Шляпа? Причем тут шляпа? Какая еще шляпа?

— Да какая угодно! — почему-то с излишним жаром ответил я. — Такая, как у меня, например. Или вот у вас. Ведь вы тоже носите шляпу, что, кстати, не слишком понятно, почему, ведь шляпы и сейчас не в моде...

— Шляпа... — все так же недоуменно произнес он, абсолютно меня не слушая. — Шляпа еще какая-то. Да нет, ерунда, не может быть здесь никакой шляпы, никуда не вписывается она. Здесь единственным третьим ингредиентом (при этих словах он передернулся уже описанным мной тиком, выдающимся его нервность и истинную, злобно-монструальную личину) может быть только Огрмешкуп.