Эдуард вообще-то не пил и даже не любил это дело. Ему очень не нравилось состояние оглупленного мозга, да и голова кружилась нещадно. Поэтому он очень огорчился, узнав позже, что нужную информацию мог бы получить и так, без мучительных возлияний.

Вернувшись в Москву, Эдуард принялся за изготовление своего усижела. Это опять потребовало денег, и он опять отправился в казино.

Словом, казино, деньги, друзья из других институтов, ворованные детали — и в результате первый вариант усижела. Потом опять казино, потому что первый усижел работал не очень здорово, опять деньги, опять друзья, или уж теперь скорей клиенты из других институтов — и вот, нате получите улучшенный вариант. Под оригинальным названием «0,54».

Эдуард подумывал о патенте, но так и не добрался до патентных организаций — не спрашивайте почему, потому что и так ясно, уж такой он был человек. Ни к чему ему, хотя, конечно, он «подумывал», идиот.

Я смотрел на него и, само собой, не верил ни одному его слову, точней, старался не верить, потому что на самом деле верил в каждую его запятую — все-таки я прекраснейшим образом понимал, что передо мной чайник, и доверять ему нельзя даже в спичке, не то, что в жизни. И надо его живенько отправить восвояси с его сумкой на колесиках, избавиться от него и продолжить работу, тем более, что у меня в то время наблюдался на всех фронтах, как говорит мой любимый друг Слава Ежиков, двойной полуальбац.

Он смотрел на меня со своего великого высока, распространялся передо мной, выкладывался, словно перед священником, то есть врал, но думал, что говорит истину в самой что ни на есть последнепервой инстанции, и очень неуклюже пытался заставить меня написать о нем, великом, статью. Вот скажите мне, почему не пришел он в «Известия» или «Коммерсантъ» с его рукопожатием на входной двери вместо обычной дверной ручки? Почему в жалкое издание пришел, еле дышащее, пусть и полуглянцевая у него обложка? Ведь вполне мог прийти и туда.

Потому что, когда я, наконец, в кучку собрался после его рассказа и в ответ на его выжидательный взгляд начал бормотать что-то, бледно напоминающее мою стандартною отповедь стандартному чайнику, он вдруг понимающе закивал головой, в том смысле, что ну конечно, у вас тоже мафия, и вас тоже не миновал мировой заговор, но вот у меня тут...

Он вскрыл, словно вспорол, свою сумку, суетливо начал рыться в ее почти бомжовом содержимом — какие-то майки, газеты, кульки с продуктами, вообще мусор, и наконец вдруг достал толстенную пачку долларов. Посмотрел на нее с некоторым недоумением и сказал: