— А у нашего сына отцом был алкаш непросыхаемый и изменщик в придачу. Наверное, потому он и не захотел увидеть этот мир, раз у него такой отец!
— Варя! — муж психует, срывается на крик. Подскакивает с места, нависает надо мной грозовой тучей. Сжимает и разжимает кулаки. В серо-голубых глазах вспыхивает бешенство.
Я в страхе отступаю назад. Виталя ни разу в жизни не поднимал на меня руку, но и такого разговора, с обвинениями, претензиями, тоже никогда не было.
Егорка напрягся у меня на руках — готов заплакать на повышенный тон отца.
— Тише, тише, зайчик, — шепчу ему на ушко, поглаживая успокаивающе по спинке. Прости, сынок, что ты все это слышишь.
— Я сколько перед тобой должен извиняться? — продолжает накалять воздух муж. — Ты мне всю жизнь будешь припоминать? Ну прости, что накосячил, не святой я, да! Но я принял чужого пацана, а меня теперь все рогоносцем называют, потому что он, — Виталя тыкает пальцем в животик Егорки, я отступаю назад, отворачиваю сына от мужа, прикрываю телом, — не похож на меня. Думаешь, мне это нравится?
— Если бы мне снова пришлось пережить все, что тогда было, я бы поступила точно также, — говорю тихо, но твердо, потому что это — чистая правда.
— Тогда что ты от меня еще хочешь?
Резким взмахом мужской руки на пол летит несчастный разобранный утюг. Бело-голубой корпус лопается, мелкие детали и болтики откатываются в разные стороны. Егорка заревел — испугался.
— Ничего, Виталя, я от тебя не хочу, — в отчаянии перекрикиваю рев сына, крепко прижимая маленькое тельце к себе. — Ни сейчас, ни в будущем. Я думаю, нам лучше развестись и забыть друг друга.
— Да пожалуйста! Шуруй куда хочешь! Первая приползешь через два дня.
— Я уйду при первой же возможности. Но не забудь, что часть этой квартиры куплена на деньги от продажи дедушкиного дома.
— Ну и забирай свою часть, — скалится муж, вдруг спокойно садясь на стул и откидываясь на спинку. — Мелом делить будем или как?
— Или как, — разворачиваюсь и ухожу в детскую с плачущим Егоркой на руках.
— Форму мне постирай! — слышу в спину жесткое. — И жрать приготовь.
Настроение гадкое. В груди клокочут опустошение и безысходность. Мы не сказали друг другу лишнего, только правду, потому что больше никто не подстраивается под другого и не бережет его чувства. Семья разрушена, мы давно стали чужими. Горько и страшно от тяжелых мыслей о неизвестном будущем.
Успокаиваю сынишку. Вместе с изредка всхлипывающим Егоркой иду на кухню, грею чайник, развожу молочную смесь в бутылочке, чтобы покормить малыша. Внутренне меня всю трясет от разговора с мужем. Внешне я улыбаюсь ребенку, развлекаю его песенками, чтобы он не переживал ссору родителей и поскорее ее забыл.