На коротком шесте рядом с козлами, тускло горел масляный светильник Это была обязательная принадлежность ассенизаторской бочки. Не столько для света, сколько для предупреждения: осторожно, едет золотарь, опасайтесь столкновения! Светильник слегка качался, когда Карагеза переступала с ноги на ногу, отбрасывая на брусчатку длинные, ленивые тени, похожие на скользких рыб, уходящих в пучину.
И они пустились в путь. Золотарь с бочкой, и отряд ассенизаторов. У них тоже, как и у Карагезы, был мандат, но если у лошади он был честным, настоящим, пропахшим казенным сургучом и крымской пылью, то на них мандат выписал сочувствующий большевикам служащий управы, весь седой, выросший на Чернышевском и восхищавшийся народовольцами. На случай, если ночной патруль остановит и захочет проверить, а что это вы, голубчики, делаете на улице ночью? Что, что, качаем говно! Канализация в Севастополе ещё не в каждом доме, далеко не в каждом, горькая, пахучая истина бытия.
На улице было тихо. Даже стук колес о булыжники мостовой будто падал в вату. Горыныч подумал, что тишина эта — обман. В каждом темном окне, за каждой запертой ставней сейчас таилась жизнь, пульсирующая, как перепуганное сердце зверька. Город не спал — он притворялся мертвым, задерживал дыхание, ожидая, пока мимо пройдет ночной кошмар в образе конного разъезда или просто шальной пули, пущенной от скуки в небо. Душная ночь. Темная, облачная и душная, будто не мая конец, а зенит июля, когда камни, нагретые за день, всю ночь отдают тепло в пространство, и воздух становится комковатым, словно сукно старой шинели. Как бы грозе не быть, а впрочем, пусть и гроза. Горыныч поднял лицо к небу, пытаясь угадать там, за тяжелым куполом туч, движение звезд. Погода погодой, а работа работой. Работа же у них была серьезная. Очень важная работа. Они шли на экс — брать Крымский Народный Банк.
Юнгвардейцы, смышленые мальчишки, две недели наблюдали за банком, и преотлично наблюдали. Они торговали семечками на углу, играли в пристенок в виду парадных ступеней, и их мальчишеские зоркие глаза углядели всё: когда происходит завоз наличности, когда и кому эту наличность выдают, во сколько уходит кассир, какого цвета воротничок у помощника управляющего, и главное — что на ночь в банке остается только сторож, старик шестидесяти лет с желтым, как выцветшая газета, лицом и с усами, похожими на двух увядших пауков. Больше того, они узнали, что старик этот не дурак выпить, и берет с собой на дежурство косушку виноградной водки, той самой, что пахнет изюмом и летним солнцем, спрятанным в стекло. Спал он, или что ещё, но возвращался с косушкой уже пустой, и шаг его становился шаркающим и неуверенным, словно он шел по палубе корабля в сильный крен. Куда смотрело банковское начальство, неизвестно — возможно, начальники были заняты распитием чего-то поблагороднее в своих особняках на Екатерининской. Как бы там ни было, косушка виноградной водки облегчала задачу. Она была их невидимым союзником в этой игре теней.