Статная светловолосая женщина лет сорока, с ног до головы закованная в серебряные доспехи и укрытая рваным алым плащом. Она с вызовом смотрела охотнице прямо в глаза.
— Мать моя девственница, не это ль одна из самых известных Черноводных Паладинов? Питта, мать ее, Финитта, — восторженно подскочив к знакомой, произнесла Брунхильда.
— Последняя из Черноводных Паладинов, прошу заметить, и теперь я просто Питта, — стыдливо отведя взгляд, ответила женщина. — Я запятнала фамилию рода своим бегством, и более не смею называться ей.
— Я слышала о том, что произошло полтора года назад, скорблю о твоем роде, надеюсь, эти Ламийские твари рано или поздно заплатят за предательство, — паладин, одобряя слова подруги, кивнула.
— Однако, отбросим скорбь, я рада, что ты жива, — положив руку женщине на плечо, от чистого сердца произнесла Брун.
— Я тоже рада, что ты жива, — вспомнив прошлое, болезненно улыбнулась Питта, после чего обняла старую знакомую.
Больше часа, женщины вспоминали былые передряги и места, в которых по долгу службы им вместе суждено было побывать. Впервые за долгие полтора года Питта могла с кем-то поговорить о своей семье, о долге и мести за убитого наследника Черноводной крови.
— В смысле «убитого»? — поперхнулась вином Брунхильда, когда подруга упомянула о вполне живом принце и будущем женихе Ламийской императрицы.
— В прямом, я видела, мальчик, лицезрев гибель матери, сестер, в отчаянии и не желая достаться кровному врагу, всадил себе нож прямо в сердце, с гордо поднятой головой, как истинный храбрец. Богиней клянусь, будь я в его ситуации, не знаю, хватило ли у меня духа покончить с собой. Даже сейчас, спустя столь долгое время, я, пройдя множество битв на границе и оказавшись, как минимум, трижды на волосок от смерти, наврятли смогла бы убить себя своими же руками. Прыгнуть со скалы, принять яду или умереть в потасовке, да. Но так, никогда… — взяв из рук подруги кубок, произнесла Питта.
— Ты раньше меньше пила, — удивленно фыркнув, сказала Брун, наблюдая, как подруга залпом осушает кубок.
— Раньше я считала себя гордым паладином, — насмехаясь над собственной наивностью, горько протянула она.
— Знаешь, лучше быть живым и трусливым паладином, чем паладином, которого доедают черви, — подойдя к двери, а следом подозвав слугу и потребовав ещё бочонок, Брунхильда, со всей свойственной надменностью и коварством, рассматривала подругу. Её тёмные круги под глазами, бледную кожу, подрагивающие от постоянных пьянок руки.
— Что, опять глумиться надомной будешь? Можешь начинать, я прекрасно знаю, как я выгляжу, — вновь пряча взгляд, заявила Питта.