Когда-то давно она, молодая волшебница, спасла мир живых от страшной угрозы, исходившей от демонов. Чуть не погибнув и полностью разрушив свой магический источник, прекрасная девушка одолела бывшего владыку демонов, освободив континент от нависшей над ним угрозы. Но в благодарность ей было предательство самых близких, тех, кого она не раз спасала и защищала. Её процветающее поместье было преданно огню вместе со всеми, кто ей служил. Саму её выкрали, после чего вывезли на этот проклятый остров. Где долго пытали и истязали не повинную и чистую душу, объявив прилюдно заговорщицей и предательницей короны. Они бросили её, ещё живую, в могилу, заживо замуровав под огромной толщей камней и песка.
— Уже скоро, очень скоро я вернусь. Вернусь, чтобы отомстить всем живущим за моё предательство, за всю их злобу, за ненависть, пытки и заточение. Пусть страдают их дети… — мелькнула мысль в голове Ван Коф, после чего та, поморщившись, приложила холодную стальную перчатку к кольнувшей голове и, вмиг забыв о том мимолётном и ужасном желании, вновь посмотрела на неспокойно колышущееся море, в бескрайней дали которого, создавая непреодолимую преграду между ней и материком, стояла целая армада боевых кораблей.
Сидя у огромного окна, закутавшись в пару тёплых пледов, Брунхильда с восторгом наблюдала, как, утопая в грязи, на импровизированном плацу снуют подоспевшие «орденские прихлебательницы». В этот чёртов непрекращающийся дождь, льющийся, казалось бы, стеной, и этот свирепый ветер, способный сорвать старую плоть с хрупких костей, она, охотница, попивала вино. Когда её заклятые враги пахали, как проклятые, занимаясь тем, над чем до этого трудилась она, а именно укреплением города и очисткой его от постепенно заполняющей улицы скверны.
— Боже… — усмехнулась она в момент, когда одна из «сестер», пытаясь удержать какую-то увесистую коробку, шлепнулась в грязь. — Выпей я на бочонок больше, быть может, мне бы даже стало её жалко… — не скрывая улыбки вслух проговорила Брун. Пусть она и по достоинству оценила Густава и Баки, успевших в её глазах отличиться и даже, возможно, спасти ей жизнь. Однако все остальные святоши по-прежнему оставались для охотницы обычным пушечным мясом, ценой которому был ломаный медяк. Настолько глубоко засела обида на церковь в её сердце.
— Над чем это ты там смеешься, Одинадцатая? — из-за спины Брун донесся стальной, знакомый голос одной из тех немногих, кого та могла называть подругой. Отвлекшись от перебирания бранных слов, коими девушка весь день из-за окна поливала бедолаг снизу, Брунхильда удивленно перевела взгляд на дверной проем.