Радостно зашумевшая толпа расступилась, образовав проход, к большому плоскому камню, видно, специально установленному у жилища шамана для всевозможных обрядов. Прощенные лазутчики поспешно выстроились в очередь к алтарю. Народ улюлюкал, подбадривал. Самые шустрые начали разводить рядом с камнем костер, в котором жадный огонь тут же принялся усердно лизать заготовленные сухие ветки.
Судя по тому, как слажено происходили все действия, Кабаз догадался, что такие, или подобные наказания в клане Безродных не редкость. Люди по одному выходили вперед, клали левую руку на камень и оттопыривали мизинец. Идущий следом охотник специальным ритуальным топором грубо отрубал палец под основание, стараясь уложиться в один удар, что не всегда получалось. Наказанный издавал громкий рев, встречаемый одобрительным гулом толпы и, выхватив из костра ветку, тут же прижигал ее обугленным концом свою рану. Потом девятипалый уступал место следующему охотнику, который в свою очередь передавал дальше уже отведавший крови топор.
Мерзкое действо все продолжалось и продолжалось. Шаман, неустанно приплясывая, складывал отрубленные пальцы в какую-то глиняную мисочку и каждый раз, наклоняясь к ней, что-то невнятно нашептывал. Все это выглядело настолько дико и отвратительно, что связанный пленник ощущал себя представителем совершенно другого мира, в котором такой бесцельной жестокости просто не было места. Парень, как мог, отводил глаза, но какое-то непонятное чувство снова и снова возвращало его взгляд обратно к кровавому алтарю. Нечто гадкое и постыдное шевелилось в его душе при виде орущих врагов и багровых струек на камне. «Так им уродам! Так им!». Но он решительно гнал от себя эти мысли — разве же это месть?
Но сильнее всего потрясенного Кабаза пугали не крики и кровь, а лица смакующих зрелище зрителей. Безумные нечеловеческие гримасы со всех сторон окружали пленника. «Разве же это люди⁈ Шакалы! Мерзкое шакалье!» Глаза, и мужчин, и женщин и даже видневшихся кое-где детей полнились удовольствием и какой-то дикой звериной радостью. То ли эти чувства приносили чужие страдания, то ли Безродных так возбуждал скрытый религиозный смысл ритуала, но пленник чуть ли не кожей ощущал кипящие вокруг страсти. Наблюдая, за эмоциями толпы, Кабаз все отчетливее понимал, что его самого вскоре ждет нечто еще более страшное.
Наконец, жуткая череда взмахов окровавленного топора прекратилась. И вовремя — ритуальное орудие совсем затупилось. Последний палец, сколько его ни рубили, ни в какую не хотел отделяться — неуступчивые кожаные ошметки пришлось дорезать ножом. Воздух наполнился тошнотворным запахом горелого мяса. Серый прежде алтарь полностью покраснел. Стало гораздо тише — похоже, народ накричался. Теперь настала пора заняться другими делами. Внимание зрителей сразу же перешло на Кабаза.