Фомин держался хорошо. Но на втором повороте серая машина пошла чуть ближе к внутренней кромке, и Фомин, не желая её цеплять, взял шире. Этот «чуть» был ровно тем, что замечают судьи: на выходе он дважды подправил линию.
В ответном проезде Фомин вёл, а Матвей шёл за ним близко, но с запасом, ни разу не коснувшись. Фомин ехал нервно и на втором повороте опять ушёл шире, чем хотел.
Диктор:
— Корсаков и Фомин. Решение судей: три — ноль в пользу Корсакова.
Мира:
— Три судьи, и все за него.
Парень рядом, стоявший у ограждения, хмыкнул.
Парень:
— Это Корсаков. Он умеет заставлять чужие ошибки.
Мира:
— Это как?
Парень:
— Не знаю. Но умеет.
Она смотрела, как Матвей вылезает из машины, и вспоминала слова Игната: «Он слишком хочет». Тогда она не поняла, что это значит. Сейчас ей показалось, что поняла. Он ехал не только быстро. Он ехал так, чтобы другие делали ошибки.
Это было умение. Но это было ещё что-то.
* * *
Четвертьфинал Миры был после обеда.
За полчаса до старта она сидела на ящике у бокса и ела банан, потому что Матвей сунул его ей в руку и сказал «ешь», как сунул бы ключ. Банан был тёплый, мягкий, неприятный. Она его доела.
Игнат стоял в десяти шагах. Говорить он не собирался, это было видно. Он смотрел на трассу, где убирали остатки влаги.
Матвей:
— Рудин.
Мира:
— Знаю.
Матвей:
— Он ездит ровно. Без вариантов. Ты не сможешь его обмануть.
Мира:
— Тогда как?
Матвей:
— Ты не обманываешь. Ты делаешь свою часть лучше.
Мира:
— Это совет или цитата?
Матвей:
— Это то, что я говорил себе, когда играл против него.
Мира:
— Ты проигрывал?
Матвей:
— Я выигрывал. Потом проигрывал. Потом снова выигрывал. Он не любит быть вторым.
Мира:
— Я тоже.
Матвей:
— Ты ещё не привыкла быть первой.
Он сказал это спокойно, без нажима. Мира посмотрела на него, на банановую кожуру в руке, на Рудина, который выходил из ковша зелёной машины с ровной спиной.
Рудин был невысоким, жилистым, с лицом, на котором никогда ничего не менялось. Его зелёная машина стояла в боксе чистая, без единой лишней детали.
Рудин:
— Берг.
Мира:
— Рудин.
Рудин:
— Удачи.
Он сказал это без иронии, и это было хуже иронии.
* * *
Выпало вести ей первой.
Она встала на линию, закрыла глаза на секунду и открыла. Трасса лежала перед ней: холодная, серая, влажная только в самой тени. Первый поворот, потом дуга, потом второй, потом выход.
Зимой дрифт уходил под крышу.
Трассы заметало, асфальт покрывался коркой, организаторы разводили руками и говорили «до весны». Зато оживали склады, шиномонтажки и гаражи, где люди, которые весь год жгли резину, теперь пили чай и считали, что осталось.