щелчку пальцев в руках белоголового оказывается карта. — Я еще способен понять тридитон в первые сутки после приступа. Но дальше… почему его не отменили? — Мы опасались… — Чушь, — карта захлопывается. Громкий звук. Мерзкий. — Скажите, профессор Вейнштер, — теперь голос беловолосого полон меда, того самого, верескового, канувшего в прошлое вместе со Старым Светом, — неужели уровень ваших… целителей… настолько низок, что ни один из них не усмотрел в этом назначении опасности для пациента? — Тридитон снимает судороги. Это тоже передел власти. Как в портах… надо вернуться… надо работать… если выпустят и если примут. — Снимает, — нечеловек склонил голову набок. — И сколь бы то ни было длительный прием его оправдан в случаях, когда наличие судорожного синдрома установлено. И не просто установлено. Пять эпизодов в сутки… вот показатель. А у него… …неужели на Мэйнфорда обратили внимание? — … случай единичный. И причина судорог очевидна. Крайняя степень истощения. Ему нужен был отдых в энергонасыщенной зоне, а не медикаментозная блокада, которая и привела к нарушению тонких потоков… — Не понимаю, — матушкин голос звучит жалобно, и платочек — белый, пусть и с темно-лиловой, в цвет костюма, вышивкой — дрожит. — Он говорит, что Мэйни… ему нужны лекарства. — Ему нужен покой. И нормальное питание. — Но он… — матушка беспомощно озирается на свиту. — Он ведь никто! Он не имеет права решать… вот так взять и просто прийти… все отменить… — Имеет, мадам, — Кохэн кланяется. Он вежлив, хотя эта вежливость ныне никому не нужна. — Профессор Игуальме признанный эксперт в области нейрофизиологии. Матушка не готова отступить. Не сейчас, когда она так близка к победе. И глядя на ее лицо — еще одно, которое Мэйнфорд помнит распрекрасно, — он понимает: его не выпустят. — Пусть он замолчит, — матушкин мизинец указывает на Кохэна. Это почти неприлично, но она готова сделать исключение для масеуалле. — Почему он вообще нам мешает? — Потому что выступаю в качестве доверенного лица, — Кохэн повторял это прежде и повторит снова. — И я готов начать судебное разбирательство. А профессор Игуальме, полагаю, выступит на моей стороне. Возможно, суд мы проиграем, но процесс будет интересен многим. Целителей не так часто привлекают к ответственности… Профессор Игуальме смеется, и смех его неприятен. Остальные морщатся. Суд? Никто не желает судиться. — Более того, я полагаю, что в данном конкретном случае имеет место не врачебная ошибка, что было бы понятно и простительно. И даже не грубая халатность…