Ли Лунчжэнь оторопел: Ци ни в чём не ошибся. Даже в цвете бархата на дне фамильного ларца! Но коли так…

— Ты же держал в руках копье Чжао! Кто убил принца? Хочешь сказать, что историю кольца ты прочёл за минуты, а тут оглох и ослеп? — рявкнул Ли Лунчжэнь.

Ци Цзинь Юэ опустил голову, разминая левую руку пальцами правой, потом заговорил.

— Вот уж не думал… — он умолк, пожевал губами и тяжело вздохнул, — ладно, человек вы приличный, а я иначе просто не смогу объяснить, что видел. И потому, — хмуро продолжил он и, видя, что Ли хочет возразить, остановил его жестом руки, — я доверюсь вам.

Золотая Луна быстро поднялся, принёс с полки вещественных доказательств копье Чжао, которое уже доставили в судебный магистрат, подтянул к себе лист бумаги, воровато оглянулся и, взяв кисть, написал десяток иероглифов.

— Сожмите копье, прочтите заклинание и внимайте.

Ли Лунчжэнь хмыкнул, положил руку на древко и пробежал глазами по записи Ци.

…В его глазах потемнело, веки страшно отяжелели, а дух словно растворился в воздухе. Он спал и не спал, словно грезил наяву, и сны калейдоскопично сменяли друг друга. Перед ним развернулся целый мир, сотканный из образов, которые, казалось, были глубоко врезаны в его память, но при этом совершенно новы. Он видел юных воинов, отражающих натиск врагов. Звук стали, лязг доспехов, предсмертные крики — всё проникало в самую душу.

Затем картинка сменилась. Теперь он — на краю топкого болота, из которого поднимался густой туман, скрывая нечто зловещее. Сквозь туман едва побивалось мутное марево луны. Где-то вдали раздавались булькающие звуки и уханье неведомых существ, наполняя воздух первобытным страхом.

Но вскоре возник пыльный, сыроватый угол какого-то хранилища. Затхлый запах пыли и плесени щекотал ноздри. Он видел свитки, покрытые паутиной, и пожелтевшие от времени фолианты.

Внезапно атмосфера изменилась. На смену мраку пришло солнце. Перед ним раскинулся императорский лагерь, полный жизни и суеты. Он видел шатры, украшенные алыми полотнищами, слышал гомон придворных, топот копыт, ржание лошадей — всё это смешивалось в единую симфонию, пробуждая азарт и жажду победы. Каждый образ, каждое ощущение, каждое мгновение этого видения впивалось в память, как клещ.

Он видел издалека, как первый принц шёл по тропинке и с каждым шагом углублялся в чащу. Лес вокруг становился всё гуще, тени — длиннее, а воздух — прохладнее. Но принц не чувствовал ни усталости, ни холода. Его сердце билось в предвкушении власти, сладкой и пьянящей. Он представлял себе, как будет восседать на троне, получать поклоны и приказывать. Как его слово станет законом, а воля — неоспоримой.