Когда Оба впадал в желание поделиться своими трактовками впитанного культурного фона, управы на него никакой не было. Центурион скис и потерял остатки боевого задора. Если с нами и нашими соседями у него бесконечно шли какие-то стычки, то Обу с его воображаемым другом он пытался то ли усыновить, то ли максимально изолировать. Подозреваю, что всему виной была инициатива администрации, которые проинструктировали его беречь гостя территории и репутацию университета не ронять. А блюсти репутацию для Центуриона было любимым занятием. Честно говоря, при всем моем отношении к Обе, я был рад, что он живет не в нашей комнате. А то, мне кажется, я бы уже начал видеть его воображаемого друга.

Оба, уходя, обернулся и подмигнул нам, и это значило, что по крайней мере на сегодня и завтра мы от Центуриона избавлены. Быстро он не оправится. Вот же неугомонная сволочь.

Оказалось, что последнюю фразу я подумал вслух.

— Ага, — согласился Макс. — В нем самозарождается страсть к порядку, ничем ее не унять. Ее бы прикрутить градусов на двадцать, и можно было бы терпеть, а если еще на двадцать — то он был бы даже полезен.

— Угу, я заметил, — подтвердил я. — Я раньше думал, что он просто должен быть занят делом, но подозреваю, что такого объема дела просто не существует.

— На длинном забеге — точно нет. А вот сегодня мы его нормально загрузили.

— Честь тебе, Макс, и хвала.

— И еще Обе.

— Да, Обе тоже.

В среду все наши сдали экзамен по созданию элементов, который я сдал в октябре экстерном, и можно было сидеть в инкубаторе сколько влезет. Однако все разбежались, собирая новогодние подарки родне, а оставшаяся часть доставала меня требованиями рассказать про «Зимнюю феерию». И каждый раз разговор сводился к магическому снегу. Я уже сожалел, что отправил бабушке снежный ящик курьером, потому что проще было показать, чем объяснить. В обеденный перерыв мы попробовали создать что-то подобное своими руками, но выяснилось, что тут без химиков никак, и мы можем создать только самостоятельно галопирующий снежок, если вложим в него биокристалл. Вообще-то мы должны были проводить с биокристаллами какие-то другие эксперименты, но никто так и не сказал, какие, поэтому мы влезли в ящик и приспособили их к делу. А то чего они? С обычными кристаллами такой номер не проходил, в снежном окружении кристалл куксился и хотел какой-то оболочки, а, получив минимальный обвес, мог максимум оторвать снежок от земли и так висеть. Что было уже не так неинтересно.

К вечеру четверга я успел два раза сбегать в основную лабу инкубатора и вернуться. Без особого, впрочем, результата. В основной лабе туда-сюда разгуливал Красин и рассказывал всем, как ударно работает его группа первокурсников, состоящая из нашей старосты и ее подруги, и как они скоро всех поразят. Антон бурчал что-то вроде «знаем мы, кого вы там поразите». При всей моей нелюбви к Антону я был с ним совершенно согласен. Со старостой, после того как она попыталась меня прогнуть за конспекты, я вежливо здоровался, но не разговаривал и ничего больше не просил. Придется что ли хорошо учиться, меня тошнило от мысли, что с ней придется еще какие-то дела вести. Надеюсь, что она как ответственный человек не пойдет на новогоднюю вечеринку, и мне не придется на нее там натыкаться. Додумавшись до этой мысли, я рассмеялся. Еще не хватало, обращать внимание на старосту, в школе что ли? И на этом забил.