Глава 31
– А что я буду без тебя делать? – цедит сквозь зубы, судя по всему, всё ещё пребывая в паршивом настроении. – За кем по лесам бегать? Кого спасать от самой себя? От самой себя? Меня убить пытались! А он говорит так, будто я с утёса хотела сброситься. По собственной воле. Всё внутри восстаёт, противится его злым, насмешливым словам. Хочется выбраться, освободиться от его горячего тела. Я и так обливаюсь потом, а тут ещё он, нагретый, как печка для запекания хлеба. Но сил в руках не нашлось. Я вяло подняла ладонь, сжала пальцами рубашку на груди Артёма, а затем темнота поглотила меня с головой. Будто в прорубь окунулась. Но, что странно, пускай я и не могла поднять веки, но продолжала слышать всё, что творится вокруг. – Как она? – раздался рядом смутно знакомый голос, когда мы наконец забрались в машину. Островский удобнее устроил меня на заднем сиденье, крепко прижимая к груди. Так тесно, что казалось, он засунул меня себе в нагрудный карман. И я могла фиксировать, словно аппарат Холтер, тяжёлый ритм его сердца, подмечая в нём изменения. – Плохо. Никому не сообщай, что мы нашли её и пацана. Голос Артёма стал глуше, грубее, когда он начал диалог с мужчиной в приказном тоне. Словно тот его раздражал, но отделаться от него по щелчку пальцев он не мог. – Это неразумно. Их будет тогда искать полиция, – явно противится оппонент. Чем больше слов срывается с его губ, тем более знакомыми становятся интонации его голоса. Но из-за гула в голове ощущение, будто кто-то перестроил ноты на музыкальном инструменте. Мелодия вроде известная, а угадать не получается. – Делай, как я говорю. Ощущаю, как Островский приподнимается, должно быть для того, чтобы захлопнуть дверь. Но его останавливают. – Куда ты их повезёшь? Мне нужно знать. Ты можешь мне доверять, – убеждает «голос». Но вместо ответа Островский всё же закрывает дверь, отрезая нас от докучливого человека, а машина трогается с места. Стону оттого, что из-за резкого движения головная боль умножилась. Внутри черепа будто представители древних племён танцуют ритуальный танец с барабанами. Надеюсь, не погребальный. Горячие слёзы против воли текут по щекам. Стыдно за собственную слабость. Неловко. Широкая прохладная ладонь ложится на горячий лоб. Шершавые пальцы смахивают влагу со щёк. – Потерпи, Пустышка, скоро станет легче. Мне так непривычно слышать эти бархатные интонации в голосе Островского, что ослабленный болезнью организм выходит из-под контроля. Тянусь к нему, как брошенный котёнок к первому встречному. В поисках