Зато полегчало.
Настолько полегчало, что Кая смогла сделать почти нормальный вдох. И перевернуться на бок.
Тварь стояла.
Просто стояла, покачиваясь, опираясь на огромные ноги-колонны. Она переставляла их, но с явным трудом, точно не понимая, что именно делает и где находится. И длинные руки висели вдоль плеч. Плечи дергались, но руки свисали.
— Живая? — рядом кто-то упал. — Эй, княгинюшка… живая?
— Т-ты?
Говорить тоже тяжело, потому что если говорить, то клекотание в груди становится невыносимым. И правильно. Даже одно это слово заставило закашляться. А кашель сотряс собственное тело Каи, возвращая чувствительность.
И снова вырвало.
— Где болит? — руки Звонки ощупывали её.
— В-в-зде…
— А то… так оно бывает. Летела ты красиво. На вот, — в рот сунули железную пластинку. — Сожми. Артефакт… сейчас полегчает.
Пластинка прилипла к губам и языку, и вправду принеся облегчение. Теплая целительская сила потекла в Каю. И снова стало можно дышать. Даже почти без боли. И Кая попыталась подняться.
— Куда! — Звонка удержала. — Лежи…
— Я… там…
Тварь стояла. Её взяли в кольцо големов, меж них мелькали фигуры в доспехах — волхвы… какая она всё-таки огромная… и странная.
Растерянная будто бы.
— Что… они… будут делать?
— Будут… сложно сказать. Как по мне, расстрелять бы её да спалить к бездне-матушке, — Звонка произнесла это тихо. — Но… говорят, что княжич это. Гордей…
— Княжич, — подтвердила Кая, поворачивая голову на бок. Пластина давно отклеилась, передав всю силу телу. — Гордей.
— Вот. И батюшка его против того, чтоб сыночка расстреливали. Так что пока блокируют да сетями опутают. Попытаются. Он вроде застыл.
— А потом?
— Потом в храм поволокут. И будут молить, чтоб боги даровали исцеление. Только… если хочешь знать, хрена два они что даруют.
— Почему?
— Потому что я слыхала, что человека можно в тварь обратить, а вот чтоб наоборот, об этом и в книгах нет… да и люди о таком не шепчутся.
Звонкина рука нырнула под грудь, поддерживая, но когда Кая дернулась, то Звонка сказала:
— Тихо. Ты и так уже, нагеройствовалась…
— Но…
— Тихо. И лучше ляг. Амулет, конечно, хороший и помереть так просто не позволит, но… человек, княгинюшка, — это тебе не тварь, которую на куски разрубить можно, и она будет шевелиться да ползать. Нет, человек, он хрупкий. У него и хребет, и косточки, и всякая-разная требуха, которая то рвется, то ломается. По себе знаю.
— Ломала?
— И ломала тоже. Пусть целитель тебя поглядит и скажет, можно ли вставать.
— Переживаешь?
— Ну… ты ж мне вольную обещала. А Скопины, говорят, держат своё слово.