— Ушла и никого не тронула?
— Насколько я знаю, она тронула часовых.
Волхв отмахнулся, будто эти люди, чьих имён Кая не знала, не стоили ни его, ни её внимания.
— Вы в чём-то подозреваете мою племянницу? — Волков был тут же. Сидел на полу в тесной комнатушке без окон, с дверью, выход из которой перекрывала фигура волхва. Сидел и прижимал куски ткани к ушам. Из левого кровило сильнее, и ткань пропиталась едва ли не полностью.
— Я пытаюсь понять, как она справилась с Морочницей, — волхв сделал шаг к двери.
— Я не справлялась.
— Она не справлялась, — Волков отнял ткань и скривился. — Чтоб… теперь неделю башка гудеть станет. Что? Тварь пришла. Тварь ушла. Все живы. Радоваться надо, а не претензии выдвигать. И вообще, если таковые имеются, то будьте любезны предъявить их так, как положено. Заявите князю, что желаете допросить боярыню Скопину о происшествии. Согласуйте с Верховным время и место… а то, если уж очень охота, и комиссию создайте.
Допрашивать волхв не хотел.
Но взгляд его был выразительным. И в этом взгляде читалось, что именно её, Каю, он считает виноватой. Но вот в чём? Не говорит. А когда волхв вышел, Волков качнул головой и, поднявшись, подошел близко-близко. От него пахло кровью и болью. Он наклонился и, отняв тряпку от шеи, сказал.
— Дома, — говорил Волков очень-очень тихо. — Дома расскажешь, о чём вы там болтали…
Глава 8
Глава 8
— Это было совершеннейшее легкомыслие, — Велислава Изяславовна восседала с прямой спиной. И Кае вдруг подумалось, что все это — глупость неимоверная.
Не княгиня, нет.
Но игра в семью, которой и прежде-то не было, а теперь и вовсе попытка соединить посторонних людей за одним столом выглядит фальшивой.
Столовая огромна и пуста. От камня тянет холодом, причём Кая ощущает этот холод даже сквозь подошвы ботинок. Как и каменную твердость кресла, столь же удобного, что и дубовые лавки в Думе.
Зачем это?
Белое полотнище скатерти.
Ваза.
Цветы.
Огромные блюда, расписанные цветами и птицами. Канделябры, свечи, совершенно ненужные, ведь свет исходил от огромных камней-светильников, но они всё одно горели. Салфетки. Вилки, ложки… вещи. Одинаково роскошные, призванные подчеркнуть её, Каи, положение, но совершенно не имеющие никакого смысла. Как и сама эта торжественность обычного по сути ужина.
Вереница слуг.
И вереница блюд, казавшаяся бесконечной. И вот уже она не ест, но участвует в какой-то непонятной, напрочь лишенной смысла, церемонии.
Ради чего? чтобы… показать? Доказать? Кому и что? Драгомир устроился по правую руку Каи. Он молча ест и, кажется, не слишком обращает внимание на то, что именно попадает в его тарелку, а потом и в рот. Звонка застыла за плечом.