— Слыхала? Статуя Архангела Праведника в кафедральном соборе замироточила! — Молодая прачка размахивала руками, расплёскивая воду из ведра.

— Быть не может! — Старшая остановилась, вытирая красные от холодной воды руки о передник.

— Клянусь! Сестра моя видела собственными глазами! Из глаз статуи слёзы текут! Настоящие! — Молодая торопливо начертала печать благочестия — лоб, губы, сердце. — Архангел плачет о судьбе нашей!

Торговка капустой, стоявшая неподалёку со своей тележкой, подалась вперёд:

— Это знак! Архангел плачет о судьбе города!

— Или о наших грехах… — пробормотала старшая прачка, тоже осеняя себя тройным касанием.

— Нет, это к беде! — вклинилась согбенная старуха с клюкой, её голос дрожал от волнения. — Когда статуи плачут — быть великому горю! Я ещё девчонкой была, когда в Магенбурге статуя заплакала, а через неделю чума пришла! Половину города выкосила!

— Что ты мелешь, старая! — Молодая прачка махнула рукой. — Это знак милости! Архангел заступится за Вардосу! Он видит, что враг идёт, вот и плачет, жалеет нас!

— Триада нас защитит, — пробормотала торговка, трижды касаясь лба, губ и груди. — Если молиться усердно…

Лео поспешил дальше, не желая слушать. Но чем ближе он подходил к центру города, тем больше таких разговоров слышал. Город гудел, как потревоженный улей.

У пекарни, где уже пахло свежим хлебом, столпилась очередь. Люди толкались, перекрикивались:

— Два каравая! Нет, три! Кто знает, сколько ещё хлеба будет!

— Цены-то какие подняли! Вчера каравай стоил четыре медяка, сегодня уже семь!

— А ты что хотела? Война на пороге!

Лео миновал пекарню и свернул к рыночной площади. Здесь картина была ещё более удручающей. Площадь, обычно полупустая с утра, теперь была забита людьми. Беженцы. Сотни беженцев.

Они ночевали прямо здесь, под открытым небом. Повозки, на которых они приехали, стояли кругом, образуя импровизированные стены. Между повозками — костры, у которых грелись люди в изодранной одежде. Запах дыма, немытых тел, мокрых тряпок и чего-то кислого, несвежего висел в воздухе.

Дети плакали. Женщины готовили что-то на кострах — варили в котелках какую-то похлёбку из того немногого, что удалось привезти. Мужчины сидели, уставившись в пустоту, с потухшими глазами тех, кто потерял всё.

Лео замедлил шаг, оглядываясь. Сколько их? Сотни. Может быть, больше тысячи. И это только те, кто успел добраться до города до закрытия ворот.

— … всё сгорело. Ничего не осталось. Даже корову не успели вывести… — бормотала одна женщина, качая на руках младенца, завёрнутого в грязную тряпку.