У дальней стены, возле единственного маленького окна с грязным стеклом, стоял очаг — широкий, каменный, с закопчённым дымоходом. В нём постоянно тлели угли, даже днём — чтобы можно было разогреть еду или просто погреться. Рядом с очагом валялись поленья, щепки, кочерга, несколько горшков и котелков.

Вдоль одной из стен висели крючья, на которых болтались доспехи, кольчуги, кожаные куртки, ремни, щиты. Всё потрёпанное, помятое, в пятнах и царапинах — рабочее снаряжение, которое видело не одну битву. Под крючьями стояли деревянные ящики с оружием — мечи, топы, копья, кинжалы. Некоторые клинки были обёрнуты промасленной тканью, другие просто валялись грудой. Пахло металлом, маслом, кожей.

В углу, у противоположной стены, стояла бочка с водой — для умывания, для питья. Рядом — ведро, половник, несколько деревянных кружек. Вода была мутноватая, с привкусом дерева, но пить можно.

Ещё в одном углу, за старой рваной занавеской, был отгорожен небольшой закуток — что-то вроде подсобки. Там стояли ещё несколько ящиков с припасами, свёрнутые одеяла, мешки с чем-то непонятным. Туда обычно никто не лазил.

Свет в казарму проникал скупо — через единственное окно и несколько узких щелей в стенах. Днём было сумрачно, вечером — почти темно. Поэтому факелы горели постоянно — в держателях на стенах и у дверей. Пламя коптило, дым стелился под потолком, оседал на балках. Пахло дымом, потом, немытыми телами, кожей, металлом, несвежей едой и ещё чем-то неопределённым — застарелым, затхлым, солдатским.

В казарме всегда было шумно. Днём — когда наёмники возвращались со стен или с дежурств — они ели, пили, точили оружие, чинили доспехи, играли в кости, ругались, смеялись, рассказывали истории. Вечером шум стихал, но не исчезал — кто-то храпел на нарах, кто-то ворочался, кто-то тихо разговаривал в темноте. Ночью было чуть тише, но всегда кто-то бодрствовал — дежурные у двери, караульные, те, кто не мог заснуть.

Лео ещё не привык к этому месту.

Он не жил здесь — Курт строго запретил. «Ты оруженосец Безымянной, а не рядовой наёмник. Твоё место — рядом с ней. Но бывать тут должен. Каждый день. Ешь с нами, точи оружие, слушай байки. Чтобы парни к тебе привыкли. Чтобы стал своим. Иначе будешь чужаком, а чужакам тут не доверяют».

И Лео приходил. Каждый день. На час-два. Садился за общий стол, ел похлёбку, слушал разговоры, отвечал на вопросы — уклончиво, осторожно, стараясь не выдать лишнего.

Наёмники относились к нему по-разному. Кто-то — с насмешкой, называя «поварёнком» или «студизиосом». Кто-то — с любопытством, расспрашивая про Безымянную. Кто-то — с безразличием, не обращая внимания. Но постепенно, день за днём, он становился частью этого места. Не своим до конца, но и не чужим.