Не успел Датрис шагнуть, его тут же сбило с ног, потащило к центру печати. Но стоило ему приблизиться к светлому пятну, Адалан сжал кулак и оборвал вихрь. Проверять, что будет с человеком, если его и правда всосет внутрь хоть и временного, но заполненного до краев колодца силы, не хотелось. Конечно, Датрис — искусный маг, и колодец этот создал сам, но… все же Адалан не настолько ненавидел магистра-зубоскала, чтобы ставить на нем такие опыты.

Но магистр-зубоскал, казалось, иного и не ожидал. Только вихрь утих, тут же поднялся, отряхнул одежду и как ни в чем не бывало подошел к Адалану.

— Вот теперь совсем другое дело, — сказал он.

Теперь он не смеялся, а во взгляде было даже что-то похожее на одобрение.

— Но на печать все же не потащил. Да и в первый раз мог бы выжечь защиту, но тоже не стал, остыл быстро: убивать-то ты все-таки не умеешь.

— Разве это плохо? — Адалан усмехнулся сам: — Зато вы все еще живы, Магистр, моими стараниями. Учить убивать чудовище — не лучшая идея.

Датрис предпочел не замечать колкости, ответил просто и спокойно:

— Не умеешь — не значит, что не можешь и не убьешь. Однажды сорвешься, и снова устроишь землетрясение или что еще похуже.

Адалан хотел ответить очередной дерзостью, но, глянув на Датриса, понял, что тот совсем на него не злится, хотя мог бы: в том землетрясении погиб его ученик, сам магистр остался калекой. Так стоило ли Адалану растравлять старые обиды и огрызаться на каждое слово? Он ведь и правда уже не дитя.

— Уметь убивать — значит, точно знать границу, всегда, в любой миг безошибочно ее определять, — продолжал Датрис. — И понимать, что, переступив ее, назад не повернешь. А жизнь… она такая: иногда ради спасения многих кого-то приходится и убить. Так что ты должен это уметь, я тебе как чудовище чудовищу говорю.

Он опять усмехнулся: все-таки злые шутки — вторая натура магистра Датриса. А потом внезапно спросил:

— Знаешь, почему именно меч — ключ к моей силе?

— Почему? — лениво спросил Адалан. Было любопытно, только показывать не хотелось.

— Ты вот дергаешься каждый раз, когда кто-то на твой нос смотрит, так?

Так это всем заметно?! Адалан не ожидал. Невольно вздрогнул, и шрам сразу почесать захотелось. Но он сдержался: лишний раз показывать, что Датрис угадал? Вот еще!

— Вот и я дергаюсь, — Датрис снова скривился в злой улыбке, — когда вижу орбинита. Так и хочется на место поставить. Сейчас — просто съязвить, а раньше — убил бы. Я был очень злым мальчишкой.

— Почему?

— Любопытно?

Адалан не ответил, только отвернулся, уставившись под ноги. И зачем спрашивал? Будто ему и правда есть дело до какого-то берготского выскочки? Хотя… если быть честным, ему дело до всего на свете. Датрис прав: он слишком любопытен.