— А ты рот держи на замке, — зло оскалился я. — Тогда я тебя не убью. Страдалец хренов. Сколько ты людей на встречу со смертью отвез? Сам, наверное, уже не помнишь?

— Я богине служу, — неожиданно подбоченился бледный как полотно кучер. — Я праведник, и на последнем суде сердце мое легче пушинки будет. Понял? А государевым врагам место в Тартаре. И тебе тоже, варвар проклятый! Хочешь, убивай, не поеду дальше!

— Почему? — я направил на него пистолет. — Чего это ты такой смелый стал? Потому что я семью ловчего убивать отказался? Потому что девочка десяти лет покажет, кто карету в ворота провел? Боишься, что тогда на пытку тебя возьмут и всё узнают? Так, сволочь?

— Да хоть бы и так, — ощерился кучер, став похож на крысу, загнанную в угол. — Если при исполнении погибну, то жена до самой смерти мое жалование получать будет. А дети бесплатно в гимнасий попадут как отпрыски достойного рода, государю верного. А если жив останусь, меня палач на куски порежет, а дети мои в канаве от голода подохнут. Ну, стреляй, варвар нечистый! Порождение Сета! Чего ждешь?

— Мне лишняя кровь не нужна, — примирительно сказал я. — Давай так. Ты кое-что для меня сделаешь, и я тебя отпущу.

— В ворота не поеду, — глухо ответил кучер. — Лучше пристрели!

— Понятно, — вздохнул я. — Тогда правь в лес, и подальше от дороги. А потом полезай в карету. Если пикнешь, я тебе брюхо вспорю и землей набью. Ты у меня неделю подыхать будешь.

— Там и не слышно почти ничего, она войлоком изнутри обита, — пробурчал возница, но послушно повернул в чащу, как только увидел первую же тропу. Он остановил коня, покорно слез с облучка, полез в карету, а я стукнул ему по затылку рукоятью пистолета, сунул внутрь обмякшее тело и захлопнул за ним дверь. Буду ждать темноты. Так оно вернее.

Солнце село быстро, как это всегда и бывает на юге. Вот только что был еще день, а вот уже на землю упала чернильная темнота, бархатно-нежная, насквозь пронизанная пением цикад и ночных птиц. Ушла тоскливая тяжелая жара, повеяло легким ветерком, который унес прочь горячее марево, что поднималось от каменистой дороги. Лето же. Сицилия. Я потянулся, вдохнул ночной воздух полной грудью и поморщился от боли в ране, которая то засыхала, то начинала кровоточить снова.

— Ох, хорошо-то как! Лепота! Так и хочется убить кого-нибудь! Это, наверное, озон сказывается. Говорят, его в сосновых лесах много.

Я как раз за время ожидания срубил тесаком сосенку, обкорнал ветки и получил что-то вроде лестницы. Для трехметрового забора, сложенного из дикого камня, ее более чем достаточно. Наблюдательный пункт здесь один, и он прямо у ворот. Я пойду так, как положено ходить всем нормальным героям. То есть в обход и ночью.