— Какой Мире?
Я раздражённо выдохнул.
— Из общежития. Живёт здесь.
— Фамилия?
— Не знаю.
Она недовольно поджала губы.
— А я, значит, должна всех ваших девочек знать?
Я едва заметно усмехнулся.
— Теперь знаете одну.
Она что-то проворчала себе под нос, но папку всё-таки взяла.
Я вышел на улицу.
Холодный воздух сразу ударил в лицо.
Уже темнело.
Я сел на мотоцикл, завёл двигатель и несколько секунд просто сидел, слушая ровный рокот мотора.
Спешить было некуда.
Алина уехала.
И почему-то вместе с ней будто исчезла часть привычного шума последних дней.
Я тронулся.
Аллея была почти пустой.
Фонари один за другим отражались в мокром асфальте.
Я ехал медленно, хотя обычно в такое время уже давно бы прибавил скорость.
Мысли снова вернулись к ней.
Интересно, как она?
Наверное, плохо.
Переживает.
Я представил её одну — уставшую, злую, растерянную.
Маленькая.
Упрямая.
Наверняка опять делает вид, что справляется сама.
Ненароком мелькнула мысль поехать к ней.
Просто увидеть.
Не вмешиваться.
Поддержать.
Я почти сразу отверг её.
Потом снова вернулся к ней.
Может, позвонить?
Нет.
Не хочу навязываться.
Написать?
Уже писал.
Просто приехать?
Я сжал руль.
— Хрен знает.
Меня раздражало уже само то, что я прокручиваю эти варианты.
Мне делать всё равно нехрен.
Тимур занимался своими делами.
Мира, скорее всего, сидела в общаге и никуда не выходила.
А я ехал по вечернему городу и пытался понять, почему меня так бесит собственная беспомощность.
Почему мне вообще важно, где Алина.
Алина
Я сидела в квартире бабушки после уборки. Ужасно уставшая, вымотанная за весь день.
В квартире стояла непривычная тишина. Такая, в которой особенно отчётливо слышишь собственное дыхание, щелчки старых часов на стене и редкий шум машин за окном. Даже холодильник на кухне казался слишком громким.
Всё, что было за эти два дня, — только шок, слёзы, переживания и усталость. Как же хорошо, что бабушка успела позвонить маме и сказать, что ей плохо. А иначе я не знаю, что бы было.
Я несколько раз за день ловила себя на одной и той же мысли: ещё немного — и всё могло закончиться совсем иначе.
Мама вовремя вызвала скорую и приехала, чтобы поехать с бабушкой в больницу. Я, конечно, тоже уже была там. Бабушка в реанимации. К ней никого не пустили.
Никого, кроме мамы.
Вчера я просидела в больнице до вечера. Сегодня с утра снова ездила — без толку, без изменений. Потом вернулась сюда и до самого вечера убиралась. Не потому, что надо было, а потому, что не могла сидеть без дела. Руки сами находили работу, лишь бы не думать.
Я протирала полки, складывала вещи, переставляла чашки на кухне, хотя всё это уже давно было чистым. Просто движение спасало от мыслей. Пока руки были заняты, мне казалось, что я хотя бы на несколько минут могу не думать о белых стенах больницы, закрытой двери реанимации и мамином лице.