Сержант и солдаты встретили мое появление одобрительным гулом, а когда я приказал трактирщику выкатить бочонок лучшего вина, то гул перерос в радостные крики.

Какой солдат не любит халяву!

Я не погнушался выпить с ними пару кружек, отмечая мое чудесное спасение, чем заслужил их полное одобрение — все же дворяне, даже самые демократичные, редко удостаивали вниманием простых солдат.

Много я не пил, исключительно символически, да и выпитого прежде с д’Артаньяном оказалось достаточно, зато разговорился с сержантом и узнал много нового о тяжелой солдатской доле.

Все, как обычно: платят мало, требуют много! Времена иные, а ситуация знакомая.

В конце разговора Пиверт обмолвился, что уже давно мечтает оставить службу в гвардии и найти себе постоянное место при каком-нибудь состоятельном господине, и что у него есть пара крепких ребят на примете, если вдруг и для них отыщется местечко.

Сержант показался мне человеком честным и обстоятельным, и я пообещал, что мы еще поговорим на эту тему более предметно, а пока назвал ему адрес Перпонше и сказал, чтобы он поговорил с моим слугой по поводу охраны заведения, назвав тому мое имя. Пиверт с радостью согласился и в ответ сообщил мне адрес казарм, где он обитал.

Я оплатил ужин и вино и удалился, оставив довольного сержанта в компании его товарищей.

Вернувшись в комнату, гасконца я не застал, и лег спать еще до десяти вечера.

Воскресное утро 14 июля 1630 года выдалось солнечным и безоблачным. Я проснулся ни свет, ни заря в состоянии абсолютного пофигизма касательно моей будущей участи. Вчерашнюю депрессию, как рукой сняло. Я снова был собой: в бой не рвался, но и плыть по течению не хотел. К тому же, у меня появился некий план, который, при удачном стечении обстоятельств, мог принести мне изрядные плоды.

Д’Артаньяна в комнате не было. Он, как ушел вчера вечером, так и не возвращался. Поди, опять потащился к вдовушкам, да там и заночевал. Впрочем, сегодня его отсутствие было мне скорее на руку.

Я подошел к окну и широко распахнул его, вдыхая свежий летний воздух, еще слегка прохладный с ночи, не успевший прогреться июльским солнцем. Окно выходило на улицу, а не во двор, поэтому первое, что я увидел — какого-то бедолагу, привалившегося к стене дома напротив и храпевшего так, что проезжавшие мимо лошади недовольно взбрыкивали.

На голове у пьянчуги сидел голубь. Ему было плевать на храп, он водил головой влево-вправо, но ничего интересного для себя, кроме редких прохожих и пары телег, не видел. Тогда мерзкая птица нагадила прямо на голову спящему, взлетела, широко взмахнув крыльями, и унеслась вверх. Я был уверен, что голубь смеется в душе.