Бахметьевы жили на Алеутской, в деревянном доме с мезонином и с палисадником, где облетали яблони. Я стоял у калитки минут десять. Я входил в квартиры, где лежали покойники неделю. Я входил в подвалы, куда не хотели входить омоновцы. В эту калитку я войти не мог.
Калитку открыли изнутри.
Ольга Николаевна стояла на дорожке, в домашнем платье, с садовыми ножницами в руке и с корзинкой, в которой лежали последние, мелкие, кислые яблоки. Она похудела. Под глазами у неё легли тени, как на старой фотографии, которую слишком долго держали на свету.
Она не вскрикнула. Не уронила корзинку. Она положила ножницы в корзинку, поставила корзинку на землю, подошла ко мне и взяла меня за руку. Левую. С белыми полосками на подушечках пальцев, там, где в апреле был ожог от шнура.
— Это что? — спросила она.
— Обжёгся.
— Где?
— На мосту.
Она кивнула, будто это всё объясняло. Потом подняла глаза.
— Прохор где?
Я сказал.
Она слушала, не отпуская моей руки. Когда я дошёл до платка, она чуть сжала пальцы.
— Вы его им накрыли?
— Да.
— Я рада, — сказала Ольга Николаевна. Тихо, но твёрдо, будто решила это давно. — Я его ночью вышивала. Великим постом. Думала, что грех, а оказалось, не грех. Хорошо, что он на нём. Лучше, чем на чужом.
Она отпустила мою руку, подняла корзинку и пошла к дому. На крыльце обернулась.
— Пойдёмте, Аркадий Петрович. Маменька вам чаю нальёт. Она вас похоронила в августе. Ей полезно будет увидеть, что зря.
Её мать, Анна Павловна, увидев меня, перекрестилась трижды, обняла, поцеловала в лоб, как покойника, и сказала, что теперь-то уж медлить нечего. Отец, Николай Ильич, отставной капитан второго ранга, тридцать лет прослуживший на Сибирской флотилии, долго жал мне руку, расспрашивал про «Новик», про Шульца, про бой у Корсакова, и кивал, и хмурился, и говорил, что Шульц правильно сделал, что затопил, и что он сам бы на его месте сделал точно так же, а потом бы застрелился. Ольга сидела у самовара и смотрела на меня.
Не так, как в январе. В январе она смотрела, как будто я уезжаю. Теперь она смотрела, как будто я приехал откуда-то совсем другого, чем Сахалин.
Когда отец ушёл к себе, а мать на кухню, она сказала, не поднимая глаз от чашки:
— Вы изменились, Аркадий Петрович.
— Война.
— Нет. Не война. Других война делает грубее. А вы стали мягче. — Она повертела чашку в пальцах. — Вы раньше никогда не спрашивали, как я себя чувствую. Вы спрашивали, хорошо ли я выспалась. Это разные вещи.
Я молчал. Я опять молчал, как с Верой на мосту. Женщины этого времени, кажется, все до одной учились у ретушёров.