И почему-то эти слова, наперекор моей воле, убедили меня сильней, чем все стариковские разглагольствования. Я уже собрался ответить Джо какой-нибудь грубоватой мужской репликой, но, пока формулировал ее про себя, время было упущено. В дверях вырос Кончис с чемоданчиком в руке. Заговорил по-гречески с одним из матросов. Джо тронул меня за плечо, будто подтверждая нашу тайную солидарность, и подошел к Кончису, чтоб забрать у того чемодан. Проходя мимо меня, скривился:
– Слыхал про бремя белого человека? Белые навалят, а нам таскать.
Небрежно махнул на прощание и отправился вслед за Гермесом и Марией. Матросы уволокли ящики, и мы с Кончисом снова остались один на один. Он раскинул руки – без улыбки, чуть не брезгливо: настал момент истины.
– Вы не дали мне последнего слова, – сказал я.
– Мне нельзя глупить. В Греции богатство – стиль жизни.
– Как и садизм, впрочем.
Напоследок оглядел меня с головы до ног.
– Гермес вот-вот вернется, чтобы запереть дом. – Я промолчал. – Вы упустили свой шанс. Советую поразмыслить, что именно в вашем характере этому способствовало.
– Идите вы в задницу.
В ответ он не проронил ни звука, лишь посмотрел прямо в глаза, будто внушая, чтоб я извинился.
– Если я говорю «в задницу», я это и имею в виду, – сказал я.
Помолчав, он медленно покачал головой:
– Вы еще сами не знаете, что имеете в виду. И что имею в виду я, тоже не знаете.
Вовремя сообразив, что руку я ему жать не стану, направился прочь. Однако на лестнице остановился, оглянулся.
– Чуть не забыл. На ваш желудок мой садизм не посягает, Гермес выдаст вам обед в кулечке. Он уже приготовлен.
Достойный ответ пришел мне в голову, когда Кончис был уже на середине площадки. Тем не менее я заорал вдогонку:
– Сэндвичи с синильной кислотой?!
Что об стенку горох. Вот сейчас догоню, схвачу за руку, никуда не пущу, никуда; нет, не выйдет. Прямо за Кончисом из-за обрыва возникла фигура Гермеса. У мостков затарахтел мотор ялика, готового к первой ходке. Те двое сошлись на краю, коротко переговорили, пожали друг другу руки, и погонщик устремился ко мне. Кончис скрылся из виду. Дойдя до лестницы, Гермес запнулся, выпучил на меня бельмастые глаза; помахал связкой ключей.
– Девушки… они на яхте? – спросил я по-гречески.
Он вывернул нижнюю губу: не знаю.
– Ты их видел сегодня?
Вздернул подбородок: нет.
Я гадливо повернулся кругом, вошел в дом, поднялся наверх. Гермес неотступно сопровождал меня и только у двери моей комнаты отцепился, принялся обходить второй этаж, закрывая все окна и ставни… впрочем, едва я оказался в своей спальне, мне стало не до него, ибо я, как выяснилось, удостоился прощального подарка. На подушке лежал конверт, набитый греческими банкнотами. Я их пересчитал: двадцать миллионов драхм. Даже если сделать скидку на нынешнюю гиперинфляцию, выйдет двести фунтов с приличным гаком – учителем я бы и за четыре месяца столько не заработал. Вот зачем старик перед самым отбытием заскакивал наверх. Я попросту взбесился; этой подачкой он как бы подчеркивал, что купить можно все на свете, в том числе и меня; последняя капля унижения. Сумма, однако, порядочная. Добежать, что ли, до причала, швырнуть деньги ему в лицо? Время еще есть, шлюпку разгрузят и пригонят за оставшимся барахлом; да нет, никуда я не побегу. За стеной послышались шаги Гермеса, и я суетливо запихал купюры в походную сумку. Стоя на пороге, он следил, как я собираю свое нехитрое добро; и вниз меня отконвоировал, будто ему строго-настрого наказали не спускать с меня глаз.