– Э, барба Димитраки. Эла. – Иди сюда. Иди, потолкуй с английским профессором.
Старик остановился. На вид около восьмидесяти; весь трясется, зарос щетиной, но пока соображает. Георгиу повернулся ко мне:
– До войны он был как Гермес. Возил в Бурани почту.
Я впихнул старика за столик, заказал еще узо и мясной закуски.
– Вы хорошо помните Бурани?
Замахал старческой рукой: очень хорошо, прямо сказать нельзя, как хорошо. Проговорил что-то, чего я не понял. Георгиу, не лишенный лингвистической сметки, сложил на столе сигареты и спички наподобие кирпичей. Строительство.
– Понимаю. В двадцать девятом?
Старик кивнул.
– Много людей приезжало к господину Конхису до войны?
– Много, много людей. – Георгиу удивился, даже повторил мой вопрос, но ответ был тот же.
– Иностранцы?
– Много иностранцев. Французы, англичане, кого только не было.
– А учителя английского из школы? Они там бывали?
– Нэ, нэ. Оли. – Да, все бывали.
– Как их звали, помните?
Наивность вопроса рассмешила его. Он не помнит даже их лиц. Вот только один был очень высокого роста.
– Вы с ними в деревне встречались?
– Иногда. Иногда.
– Чем они занимались в Бурани – до войны?
– Они ж иностранцы.
Это проявление деревенской ограниченности рассердило Георгиу:
– Нэ, барба. Ксени. Ма ти эканон?
– Музыка. Пение. Танцы.
И снова Георгиу не поверил; подмигнул мне, точно говоря: у старика размягчение мозгов. Но я знал, что тот ничего не путает; ведь Георгиу поселился на острове только в сорок шестом.
– Какое пение, какие танцы?
Не помнит; влажные глаза заметались в поисках картин минувшего, но ничего не углядели. Однако он добавил:
– И не только. Они разыгрывали пьесы. – Георгиу загоготал, но старик отмахнулся от него и степенно подтвердил: – Это правда.
Георгиу, ухмыляясь, подался к нему:
– А ты кого играл, барба Димитраки? Караёза?
Караёз – это Петрушка из греческого театра теней.
Я дал старику понять, что верю ему:
– Какие пьесы?
Но по лицу было видно: не помнит.
– В саду был театр.
– Где в саду?
– За домом. С занавесом. Настоящий театр.
– Вы знаете Марию?
Но, похоже, до войны на вилле жила другая экономка, по имени Сула. Она умерла.
– Давно вы там не бывали?
– Много лет. Как война началась.
– Вы до сих пор хорошо относитесь к господину Конхису?
Старик кивнул, но кивок вышел короткий, сдержанный. Георгиу вылез с репликой:
– Его старшего тогда расстреляли.
– Ох. Извините. Извините меня, пожалуйста.
Старик пожал плечами: судьба.
– Он неплохой человек, – сказал он.
– Во время оккупации он работал на немцев?
Вскинул голову: категорическое «нет». Георгиу с безмерной досадой откашлялся. Они заспорили – так быстро, что я перестал их понимать. Но расслышал слова старика: «Я тут был. А тебя не было».