– Остаться бы тут насовсем.
– Мне надо вернуть машину.
– Да нет, я просто мечтаю. – Посмотрела на меня. – Иди-ка, сядь со мной. – Похлопала ладошкой по камню. Серые глаза смотрят с предельным простодушием. – Ты не сердишься?
Я нагнулся, чмокнул ее в щеку, она обняла меня так, что пришлось на нее навалиться, и мы заговорили шепотом, я – в ее левое ухо, она в мое.
– Скажи: мне этого хотелось.
– Мне этого хотелось.
– Скажи: я еще люблю тебя немножко.
– Я еще люблю тебя немножко. – Ущипнула меня за спину. – Множко, множко.
– И теперь буду вести себя хорошо.
– Н-ну…
– И не пойду больше к этим мерзким теткам.
– Не пойду.
– Глупо же платить, когда все у тебя есть задаром. Плюс любовь.
– Знаю.
У самых глаз распластались на камне кончики ее прядей; как заставить себя признаться? Ведь это все равно что наступить на цветок из-за того, что неохота в сторону шагнуть. Я попробовал встать, но она вцепилась мне в плечи, чтобы я и дальше смотрел ей в лицо. Секунду я терпел ее прямой взгляд, потом вырвался и сел, отвернувшись.
– Что-то не так?
– Все так. Просто теряюсь в догадках, что за недобрый бог заставляет тебя, прелестное дитя, вздыхать по такому дерьму, как я.
– Знаешь, что я вспомнила? Слово в кроссворде. Ну-ка отгадай. – Я приготовился. – «Большая часть Николаса в ней присутствует, хотя и в другом порядке». Шесть букв.
Поразмыслив, я улыбнулся:
– Там точка стояла или восклицательный знак?
– Слезы мои. Как всегда.
И только птичья трель над нами.
Двинулись в обратный путь. Чем ниже мы спускались, тем теплее становилось. Лето всходило по склонам нам навстречу. Алисон шла впереди и потому не видела моего лица. А я пытался разобраться в своих чувствах. Меня до сих пор смущало, что она придает такое значение телесному – одновременному оргазму. И принимает его за любовь, не догадываясь, что любовь совсем иная… таинство пряданья, скрытности, лесной дороги назад, губ, в последний миг отведенных прочь. Мне пришло в голову, что на Парнасе-то как раз кстати осудить ее прямолинейность, неумение прятаться в метафоры; кстати высмеять ее, как высмеивают беспомощные вирши. И все же неким непостижимым образом она знала, всегда знала секрет фокуса, позволявшего огибать возводимые мной преграды меж нами; точно она и вправду сестра мне, точно ей доступны запретные пружины, подтягивающие на один уровень наши внутренние совпадения или, наоборот, сводящие на нет разницу в наших взглядах и вкусах.
Она принялась рассказывать, до чего тяжела жизнь стюардессы.
– Господи, какое там любопытство! Через пару рейсов от него и следа не остается. Новые люди, новые места, новые подходцы смазливых летчиков. Большинство из них считают, что мы входим в набор пилотских привилегий. Становимся друг дружке в затылок и ждем, пока они осчастливят нас своими заслуженными ветеранскими дрынами.