Алисон опустилась на колени рядом со мной.
– Что-то я расклеилась. Вредно пить виски. На-ка.
Это был джин. Она тоже села на пол, а я покачал головой, думая о бледной англичанке с вымазанными помадой губами. Алисон хоть настоящая, без затей, но настоящая.
– Молодец, что приехала.
Она хлебнула джина и посмотрела оценивающе.
Я не отставал:
– Читала?
– Будь проще. Книги тут ни при чем. Ты умный, я красивая. Дальше подсказывать?
Серые глаза издевались. Или молили.
– А Пит?
– Он летчик. – Она назвала известную авиакомпанию. – Бывает редко. Понял?
– Ну да.
– Сейчас он в Штатах. На переподготовке. – Уставилась в пол, на миг посерьезнев. – Мегги врет, что я его невеста. Ничего похожего. – Быстрый взгляд. – Полная свобода рук.
Кого она имела в виду: меня или своего жениха? И что для нее эта свобода – маска? символ веры?
– Где ты работаешь?
– Когда как. В основном сфера обслуживания.
– В гостинице?
– Не только. – Поморщилась. – Меня тут берут в стюардессы. Потому я и ездила во Францию и Испанию – практиковаться в языке.
– Сходим куда-нибудь завтра?
На дверной косяк навалился амбал австралиец, лет за тридцать.
– Да ладно, Чарли! – крикнула она. – Он просто уступил мне ванну. Успокойся.
Медленно кивнув, Чарли погрозил заскорузлым пальцем. Принял вертикальное положение и, пошатываясь, скрылся.
– До чего мил.
Она разглядывала ладонь.
– Ты вот сидел два с половиной года в японском лагере для военнопленных?
– Нет. С какой стати?
– Чарли сидел.
– Бедный Чарли.
Мы помолчали.
– Пускай австралийцы жлобы, зато англичане – пижоны.
– Ты не…
– Я над ним издеваюсь, потому что он влюблен в меня, и ему это приятно. Но другим запрещаю издеваться над ним. В моем присутствии.
Опять молчание.
– Прости.
– Ладно, проехали.
– Так ты ничего не сказала про завтра.
– А ты ничего не сказал про себя.
Постепенно, хоть я и обиделся на преподанный мне урок терпимости, она заставила меня разговориться: задавала прямые вопросы, а мои попытки отделаться пустыми фразами пресекала. Я рассказал, что значит быть генеральским сынком, рассказал об одиночестве – на сей раз гонясь не столько за тем, чтобы произвести впечатление, сколько за тем, чтобы объяснить подоходчивей. Мне открылось, во-первых, что за бесцеремонностью Алисон – знание мужской души, дар виртуозного льстеца и дипломата, и, во-вторых, что ее очарование складывается из прямоты характера и веры в совершенство собственного тела, в неотразимость своей красоты. Порой в ней проявлялось нечто антианглийское – достоверное, истовое, неподдельно участливое. Наконец я умолк. Я чувствовал, что она наблюдает за мной. Выждал мгновение и посмотрел. Спокойное, задумчивое лицо: ее словно подменили.