Наконец Лилия перестала шушукаться с Кончисом, выпрямилась и подошла ко мне. Теперь она смотрела с хитрецой; уверен, ей интересно было знать, оценил ли я по достоинству их новые успехи. Я улыбнулся и качнул головой: восхищен, но не одурачен… и не испуган, зарубите себе на носу. Она тоже улыбнулась:
– Мне пора, мистер Эрфе.
– Поздравьте своих друзей с удачным представлением.
Она притворно огорчилась, ресницы затрепетали, точно я над ней издевался.
– Неужели вы подумали, что это просто представление?
– Бросьте, – мягко сказал я.
Ответа не последовало. В ее глазах блеснула ирония, она манерно закусила губу, приподняла юбку и сделала небрежный книксен.
– Когда мы снова увидимся?
Ее взгляд метнулся к Кончису, хотя головы она не повернула. Мне опять напоминали, что между нами есть тайный уговор.
– Это зависит от того, когда я вновь восстану из беспамятства.
– Хорошо бы поскорее.
Поднесла к губам веер, как раньше – щеточку для рекордера, и незаметно для Кончиса махнула в его сторону, а затем скрылась в доме. Проводив ее взглядом, я подошел к столу и остановился напротив Кончиса. Тот, похоже, оправился от забытья. Черные фосфорные глаза смотрели пристальнее обычного, будто две пиявки; взгляд ученого, взвешивающего результаты эксперимента и физическое состояние кролика, – а не взгляд хозяина, который только что развлек гостя живописным спектаклем и ожидает похвал. Он понимал, что я растерян, хоть и смотрю на него сверху вниз, опершись на спинку стула, со скептической улыбочкой, с какой смотрел на Лилию. Почему-то я был уверен: мне больше не надо делать вид, что я воспринимаю происходящее всерьез. Я уселся, а он все не отводил взгляд, и мне пришлось нарушить молчание:
– Я получил бы больше удовольствия, если б знал, что все это означает.
Мои слова польстили ему. Он откинулся назад, улыбнулся.
– Дорогой Николас, люди повторяют эту вашу фразу на протяжении последних десяти тысячелетий. И боги, к которым они обращаются, едины в своем нежелании отвечать на этот вопрос.
– Богов никаких не существует, потому они и ответить не могут. А вы – вот он.
– Что ж могу сделать я, если даже боги бессильны? Не думайте, что мне известны ответы на все вопросы. Это не так.
Я заглянул ему в лицо, теперь подчеркнуто вежливое, и тихо спросил:
– Почему именно я?
– А почему все остальные? И все остальное?
Я указал ему за спину, на восток:
– Все это – затем лишь, чтобы преподать мне урок теологии?
Он поднял руку к небу.
– Думаю, вы согласитесь, что некий бог, который создал бы все это затем лишь, чтобы преподать нам урок теологии, страдает безнадежным отсутствием чувства юмора и фантазии. – Помолчал. – Если хотите, можете вернуться в школу. Возможно, это самое мудрое.