В канцелярии — очередь. Сержант за столом проверял документы, отмечал в журнале.
— Фуллер, Роберт Эдвард, четвёртый. 339-й пехотный. Ранен, комиссуется по состоянию здоровья. Так?
— Так точно.
— Барак семнадцать, койка сорок два. Завтра — врач, потом офицер по демобилизации. Вопросы?
— Нет.
Барак — двухъярусные койки, запах пота и ваксы. Соседи такие же демобилизующиеся. Артиллерист с рукой в гипсе, сапёр с осколком в ноге, ефрейтор с контузией. Лица усталые, глаза пустые.
— Откуда? — спросил артиллерист.
— 339-й пехотный. Россия.
— А, полярник, говорят что барахла оттуда вывезли ну просто немеряно. Так?
— Было такое.
Ужин в столовой — тушёнка, картошка, хлеб, кофе. Нормально. После окопов любая горячая еда — праздник.
После ужина прошёлся по лагерю. Солнце садилось за дальними бараками, небо горело красным и оранжевым. Где-то играла гармошка, кто-то пел. Мирная армейская идиллия.
Скоро всё это кончится. Армия, бараки, горн по утрам. Начнётся гражданская жизнь.
И я к ней готов.
Вернулся в барак, когда стемнело. Лёг на жёсткую койку, смотрел в потолок.
Завтра — медкомиссия, бумаги, печати. А потом — Детройт.
Горн сыграл отбой. Знакомый звук.
Завтра разберёмся.
Конец третьей главы
Утро в Кэмп Кастер начиналось с горна в шесть утра. Тот же звук, что будил меня два года назад, когда я был здесь новобранцем. Только теперь я возвращался домой.
С Великих озер дул прохладный ветер, разбавляя июльскую жару. Мичиганское лето было жарким и влажным — совсем не то, что промозглый холод Архангельска, где даже в июле редко поднималось выше двадцати градусов. Здесь хотя бы можно было согреться на солнце.
После завтрака — овсянка, яичница, кофе и тосты с маслом — меня вызвали на медицинский осмотр. Лазарет располагался в том же здании, что и два года назад, но теперь он был переполнен демобилизующимися ранеными.
Доктор Харрис, капитан медицинской службы, был тем же самым врачом, который осматривал меня перед отправкой во Францию. Невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти, с аккуратными усиками и внимательными серыми глазами. Руки у него были чистые, но грубые — руки полкового хирурга, который за войну перевидал всякого.
— Ну что, солдат Фуллер, — сказал он, листая мою медицинскую карточку, — посмотрим, что с вами натворили русские морозы.
Кабинет был оборудован по последнему слову медицины 1919 года. Стеклянные шкафы с инструментами, никелированные лотки, спиртовки и колбы. Рентгеновский аппарат — новинка, которой гордился весь лазарет. Но по сравнению с тем, что я помнил из 2025 года, все это выглядело как музей медицинских древностей.