— Офицер Грэнтэм, который произвёл выстрел, — сказал Гувер. — Он не из Детройта.
— Нет, сэр. Полиция Дирборна. Придан к операции по запросу Баркера.
— Дирборн, — сказал Гувер. — Понятно.
И всё. Ни комментариев, ни выводов. Он закрыл папку, тонкую, в которой было, может быть, пять листов, а может быть, и три, но которая вместила всё, что ему было нужно. Я видел, что разговор окончен, хотя формального сигнала не было — просто что-то изменилось в воздухе, как меняется давление перед грозой, только наоборот: давление упало, напряжение ушло, и кабинет снова стал просто маленькой комнатой с чистым столом.
Гувер встал. Я тоже.
— Бюро ценит точность, агент Фуллер, — сказал он и протянул руку. Рукопожатие — такое же, как в начале: крепкое, сухое, ровно на полсекунды длиннее. — Вы написали хороший рапорт. Оба рапорта.
Оба. Я не спросил, какие именно, потому что и так знал: официальный и тот, неудобный, про Войцеховского. Гувер дал мне понять, что читал оба, запомнил оба и оценил оба. Что из этого следовало, я не понимал. Похвала? Предупреждение? Каталогизация? Интонация была одна и та же, и выудить из неё ответ не получилось бы при всём желании.
— Благодарю, сэр, — сказал я.
— Генеральный прокурор хотел бы видеть вас сегодня, — добавил Гувер, уже глядя не на меня, а на папку, которую убирал в ящик стола. — Мой помощник проводит. Генеральный прокурор ценит живые свидетельства.
Живые свидетельства. Лозунги, а не точность. Он не сказал этого, но я услышал.
Я кивнул, взял портфель и вышел.
Кабинет генерального прокурора Соединённых Штатов располагался этажом выше, и разница между этажами была такая, как если бы я переехал из мэрии в офис губернатора: тот же казённый дух, те же коридоры, но всё чуть шире, чуть выше, чуть дороже. На полу вместо линолеума, я с удивлением узнал что эта пакость тут шикорно используется, лежал ковёр, на стенах вместо голых панелей висели портреты в золочёных рамах.
Впрочем, дело было не в ковре и не в портретах. Дело было в воздухе. У Гувера на этаже было сухо и прохладно, окна в коридоре приоткрыты, несмотря на октябрь, и ни одного табачного облака, хотя всё здание от первого этажа до чердака провоняло дымом. Я не сразу понял почему, а потом дошло: воздух у Гувера был не для людей, а для картотеки. Сухость, вентиляция, никакой сырости, никакой плесени на карточках. Человек, который начинал в Библиотеке Конгресса, знал, как хранить бумагу, и заботился о ней, судя по всему, больше, чем о комфорте подчинённых. Здесь, у Палмера, всё было наоборот. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, пропитанный табаком, одеколоном и чем-то неуловимо цветочным. Окна закрыты, и закрыты, судя по всему, давно: запах Палмера въелся в этот кабинет, как въедается запах хозяина в старое кресло. У Гувера воздух обслуживал картотеку. Здесь воздух обслуживал хозяина, и в этой разнице, если уж на то пошло, было всё, что нужно знать об обоих.