Он отпил из фляжки большим глотком, вытер рот тыльной стороной ладони.
— И знаешь, кто этот поляк был до того, как пришёл ко мне? Он работал на Форда. На Генри мать его Форда! Он пришёл к нам, а потом вы находите динамит и книжечку где три десятка моих рабочих записаны аккуратным ровным почерком. НАверняка же почерк у этого Ковальского, сраного польского эмигранта, был хороший? Да? Всё на месте, всё по полочкам разложено для тупоголовых баранов из тупоголовго Бюро! Удобно, правда? Очень удобно.
Он наклонился ближе, голос понизился, но злость никуда не делась.
— А офицер ваш, который прострелил плечо старику Войцеховскому? Откуда он? Из Дирборна. Из самой пасти Форда. Такое вот совпадение, Фуллер. Я еду в Вашингтон. К Палмеру. Лично. И я ему всё это выложу. А если он не захочет слушать — пойду в газеты. У меня есть люди в Detroit Free Press и в Washington Post. Они с удовольствием напечатают, как федеральное правительство помогает Генри Форду душить конкурентов.
Он замолчал, тяжело дыша. Фляжка в его руке дрожала.
— Я не злюсь на тебя, парень. Ты молодой, на войне был, крест получил — я знаю. Ты просто инструмент. Но те, кто тебя послал… и те, кто послал тех, кто тебя послал… вот с ними я разберусь. Передай, кому хочешь: Джон Додж не спустит это дело. Джон Додж приехал — и Джон Додж так просто не уедет.
Он встал. Тяжело, как будто вагон качнулся сильнее обычного. Повернулся и пошёл к своему столику. Официант Джордж подскочил к нему, но Додж только махнул рукой.
Я остался сидеть. Стейк уже остыл, но я всё равно доел его медленно, запивая кофе. Додж в своём пьяном крике дал мне достаточно. Не новую информацию, но порядок в голове. Этот человек уверен, что вся операция подстава Форда. И факты из дела действительно не противоречат этой версии. Тридцать два человека именно лучшие мастера Dodge Main, без которых завод встаёт. Ковальский пришёл с Ford, внедрился, составил реестр ключевых специалистов, заложил динамит и исчез. Грэнтэм из Дирборна. Форду хватит низости устроить такую провокацию после суда, после публичного унижения, после того, как Доджи унесли в клюве целое состояние.
Я не люблю Форда. Не люблю поляков, особенно тех, кто желает моей смерти. Но превращать рейды Палмера в инструмент разборок между двумя автомобильными магнатами это уже слишком. И если меня используют в тёмную я это выясню.
А миляга Додж со своим потоком брани… за эти слова он мне ещё ответит. Когда я со всем разберусь.
Завтракал я в кафе на Пенсильвания-авеню, в квартале от Юнион-стейшн, потому что гостиницу решил не брать: смысла не было, если всё пойдёт по плану и вечерним поездом я уеду обратно. Чемодан сдал в камеру хранения на вокзале за пятнадцать центов, портфель оставил при себе и поставил на соседний стул.