Кафе называлось «У Гарри» или «Гарри и сыновья», я не обратил внимания, потому что вывеска была залеплена плакатом какой-то ветеранской организации: орёл, флаг, надпись «Америка для американцев» и призыв прийти на митинг у Лафайет-сквер сегодня в десять утра. Плакат был свежий, наклеен криво, один угол уже отходил. Я посмотрел на часы: половина девятого, встреча с Гувером через два часа. Времени хватало.

Внутри было тесновато, накурено, и пахло тем универсальным запахом дешёвого общепита, который не меняется ни с эпохой, ни с континентом: горелый жир, кофе и мокрая тряпка, которой протирают столы. За тремя столиками из пяти сидели мужчины в одинаковых серых костюмах, каждый с газетой, каждый с чашкой кофе, и ели молча, сосредоточенно, как едят люди, у которых через двадцать минут начинается рабочий день.

Яичница стоила тридцать пять центов, кофе десять, тост с маслом пять. Пятьдесят центов за завтрак, и это было дороже, чем в Детройте. Яичница, впрочем, была приличная — два яйца, пожаренные на сале до коричневатых краёв, с полоской бекона и горкой жареного картофеля, от которого шёл пар и на который хотелось посмотреть с большим уважением, чем на всю вашингтонскую архитектуру. Кофе, к сожалению, был жидкий и горчил, как будто его варили из одного и того же зерна третий раз подряд. Впрочем, Вашингтон вообще оказался дороже города моторов во всём, что касалось повседневных расходов: такси от вокзала, которое я прикинул в уме, обошлось бы в полтора доллара, чистка ботинок стоила двадцать центов вместо десяти, а газета на лотке у входа продавалась за три цента вместо двух. Город, в котором даже воздух стоит дороже, потому что им дышат люди при должностях.

Я пил кофе и смотрел в окно. Небо было низкое, серое, максимально неприятное, под стать этому городу, который мне сразу не понравился.

Вашингтон был не похож на Детройт так, как не похожа канцелярия на фабрику. В Детройте утром пахло машинным маслом, углём и речной сыростью с Руж-ривер, и по улицам шли люди в рабочих куртках и кепках, с жестяными коробками для ланча. Здесь утром пахло лошадиным навозом и типографской краской, и по тротуарам шли мужчины в серых костюмах и котелках, каждый при портфеле, каждый при зонте на случай октябрьской погоды, и все они двигались быстрой, целеустремлённой походкой людей, которые точно знают, зачем проснулись: чиновники, помощники чиновников, секретари помощников. Город бумаги, честолюбия и карьерных расчётов, город, который ничего не производит, кроме законов и неприятностей.