Народу было немного. Четыре столика заняты из десяти. За одним двое мужчин в костюмах тихо разговаривали, склонившись друг к другу. За другим — пожилой джентльмен с газетой и тарелкой супа. За третьим — военный в форме, один, ел молча и сосредоточенно. Четвертый столик, тот, что у окна ближе к кухне, занимал крупный мужчина в дорогом, но небрежно надетом костюме. Перед ним на столе лежала фляжка и пепельница с тлеющей сигарой.

Я сел за свободный столик у противоположного окна, взял меню — отпечатанное на плотной бумаге с логотипом Pullman Company — и стал читать. Стейк из вырезки — доллар двадцать пять. Жареный цыпленок девяносто центов. Бараньи отбивные доллар десять. Гарнир, печеный картофель или зеленая фасоль, по двадцать пять центов. Яблочный пирог пятнадцать центов. Кофе десять. Суп из бычьих хвостов тридцать пять центов.

Для сравнения: рабочий на заводе Форда получал пять долларов в день, и полный ужин в пульмановском вагоне-ресторане стоил ему примерно треть дневного заработка. Демократия по-американски, тем более что рабочий с завода Форда в этом вагоне-ресторане оказаться не мог при всем желании, потому что билет в первый класс стоил двадцать два доллара, а это четыре с половиной дня работы.

Я заказал стейк, картофель и кофе. Официант, тоже Джордж, тоже чернокожий, тоже в белоснежной куртке, принял заказ с той же вежливой невозмутимостью, что и его тёзка проводник. Система была отлажена, как хороший механизм: черная прислуга обслуживает белых господ, все улыбаются, все довольны, чаевые капают. Все счастливы и довольны. Именно так устроен это тмаленький мир

Стейк принесли через пятнадцать минут. Прожарка — medium, как я просил. Мясо было хорошим, картофель — горячим, кофе — крепким. Не ресторан на Тверской, само собой, но для кухни, которая умещается в десяти квадратных футах и при этом качается, — более чем достойно. Я ел и смотрел в окно, за которым не было ничего, кроме темноты и редких огней. Где-то там, в этой темноте, лежал Огайо — поля, фермы, маленькие городки, где люди уже легли спать. А я сидел в качающемся вагоне-ресторане, ел стейк за доллар двадцать пять и думал о завтрашней встрече с Гувером и Палмером.

И тут в мои размышления вмешался голос — громкий, тяжёлый, как будто кто-то уронил чугунную сковороду на мраморный пол.

— Эй, ты! Фуллер!

Я поднял глаза. Крупный мужик из-за дальнего столика, тот самый, что пил виски из фляжки, стоял надо мной. Вблизи он выглядел ещё внушительнее. Широкоплечий, с крупными руками рабочего человека, которые странно смотрелись на фоне дорогого костюма и золотых запонок. Лицо тяжёлое, красноватое, с короткими рыжеватыми усами. Глаза маленькие, цепкие, злые. В правой руке та самая фляжка, в которой, судя по запаху, был хороший бурбон. Я узнал его. Да и любой, кто читает газеты Детройта, сделал бы это: Джон Фрэнсис Додж, один из двух братьев Додж, совладелец Dodge Brothers Motor Company, бывший партнёр Генри Форда.