Поезд тронулся в десять, минута в минуту. Мягко, почти незаметно, как будто это не мы поехали, а вокзал начал медленно отъезжать. За окном поплыли огни перрона, потом стрелки, семафоры, темные силуэты пакгаузов. Потом все это кончилось, и за стеклом осталась только темнота, в которой изредка мелькали далекие огоньки — фермы, полустанки, переезды. Стук колес вошел в ровный ритм, и вагон начал покачиваться: плавно, мерно, как колыбель. Хорошие рессоры, хорошие рельсы. Американские железные дороги в девятнадцатом году были лучшими в мире, и это не фигура речи, а факт: три сотни тысяч миль рельсов, больше, чем во всей Европе вместе взятой. Даже удивительно, в какое жалкое зрелище превратится все это великолепие через каких-то сто лет.
В какой-то степени судьба американских железных дорог похожа на судьбу Детройта. Символ прогресса и процветания превратился в насмешку над самим словом «прогресс». А вообще забавно. В моей прошлой жизни поезда ассоциировались с плацкартом до Сочи, запахом вареных яиц и храпящим мужиком на верхней полке, который к полуночи непременно свесит одну ногу в проход. А здесь поезд — это статус. Крахмальные простыни, кофе в постель и чернокожий проводник в белых перчатках. Пройдет полвека, и авиация убьет этот мир. Но пока железная дорога была королевой, и пульмановский вагон был тем, чем через сто лет станет бизнес-класс в самолете. Самый комфортный способ преодолеть сотни и тысячи миль.
Маршрут у нас: Детройт, Толедо, Питтсбург, Гаррисберг, Вашингтон. Четырнадцать часов. Вагон один и тот же, его перецепляли с состава на состав на каждой узловой станции, так что пассажир мог спать, не просыпаясь. Ложишься в Детройте, а просыпаешься в столице.
Путь до вагона-ресторана пролегал через два вагона и два перехода. Переходы между пульмановскими вагонами были устроены толково: закрытые гармошки из толстого брезента, под ногами стальные плиты, которые ходили ходуном на стыках и глухо лязгали, как будто жаловались друг другу на судьбу. Латунные поручни по обеим сторонам, отполированные тысячами рук.
Вагон-ресторан Pullman Dining Car произвел на меня хорошее впечатление. Класс чувствовался в каждой мелочи. Белые крахмальные скатерти. Тяжелое столовое серебро, настоящее, не какая-то там посеребренная имитация. Бокалы, в которых, впрочем, теперь будет только вода, потому что до вступления в силу Восемнадцатой поправки оставалось два месяца с небольшим, но железнодорожные компании уже начали тихо сворачивать винные карты, чтобы не нарваться на неприятности. Лампы с абажурами отбрасывали мягкий желтый свет на стены, обшитые темным деревом, и все это покачивалось и поскрипывало в такт движению поезда, создавая ощущение странного уюта, как будто ты ужинаешь в каюте океанского лайнера, только за окном не море, а ночной Огайо.