Выставок.

Приёмов. Театру и прочей светской жизни, на которой Филин, честно говоря, чувствовал себя неловко. Нет, ему улыбались, о чём-то спрашивали и даже шутили. Или не шутили, но говорили вот с этими улыбочками, переглядывались, явно смешки сдерживая. А он понимал, что чего-то не понимает. Что он для этих вот — вроде дикаря, которого притащили ко двору и теперь водят, показывают всем.

Развлекают.

И не его.

А рыбалка… тут тишина. Покой. И никому-то дела нет, чего на тебе напялено и кто там в театрах в моде, а кто наоборот.

— Сидишь? — раздался женский голос. — И как оно?

— Да неплохо.

— Неужели?

Эту он запомнил. Попробуй-ка не запомни такую вот, высокую и статную, немолодую, но всё одно выглядевшую куда как приятнее тёщеньки с её правильным, доработанным в приличной клинике лицом.

— А вы меня понимаете?

— Отчего ж нет.

— А Профессор говорил… то есть Фёдор Степанович, — вовремя спохватился Филин.

— Профессор? Пожалуй, что ему идёт. А говорить он любит.

— Эт точно.

— Будешь требовать, чтоб назад обернули?

— А можете?

— Не знаю. Тебя внучка превращала, ей и расколдовывать. А она пока не особо с силой ладит. Я присяду?

— Садитесь, чего уж тут, — Филин и подвинулся, хотя бережка хватает. — Только земля мокрая.

— Это не страшно. Ночью дождь вон будет.

Филин задрал морду. Небо было ясным и чистым, ни облачка, ни даже тени от него.

— Будет-будет. Сила у Ульки перегуляла, а дождь — самое простое, чем природа откликнуться может. Значит, проситься не станешь? И грозиться?

— Уже погрозился.

— Самому-то не стыдно, девчонок пугать?

— Стыдно. Но лучше я, чем кто другой. Я хоть не трону, — Филин не удержался и ухватил-таки тонкую метелку какой-то травы. — А другие могут не только словами.

— И?

— Чего?

— Тебе ж самому это не по нраву. Чего в коллекторы полез?

— Вышло так.

— Не хочешь говорить? На от, — она вытащила из кармана юбки пирожок. — Не бойся, не отравлю.

— Отбоялся уже, — пирожок Филин брал аккуратно. Мягкое тесто показалось сладким, а вот начинка, тушеная капуста, заставила зажмурится. — Тайны особой нет. Некуда больше было. Я ж только и умею, что морды бить. Ну, боксёр. Бывший. А вышел из тюряги и куда? В спорт? Кому я там через десять лет нужен. И старый стал, и умения не те. В тренерскую? Тут уже судимость. И статья такая, что близко не подпустят. Нет, звали в подпольные, типа на ставки, только я всё ж не самоубийца. Там… ладно, что мозги отобьют, их у меня отродясь не было.

Женщина фыркнула.

— Так ведь бойцов дрянью всякой пичкать начинают. Сперва вроде как витаминки, потом с этих хрен слезешь. А что живут пару лет, так это их волновать перестаёт. А я, хоть дурак, а жить хочу. Пытался охранником — статья. Грузчиком и то опасаются. Рожа у меня больно страшная. Людей пугает. А тут одноклассника встретил. У него контора. И предложил к нему, мол, моя рожа как раз в тему будет.