Закончив с котлетами, я помыла руки и подошла к окну. Разумеется, наткнулась на насмешливый взгляд «рудимента», мрачно показала ему кулак и вернулась к печке. Борщ готов, пюре — тоже, остались котлеты… И встреча. И обиженная часть меня кричала: да пошли они оба, занимайся своими делами, сами найдут, даром что «лисы». Доберутся до гостиницы быстрее меня, а номер я для них вчера забронировала и оплатила трое суток проживания. А в глубине души обречённо понимала: пойду встречать. Всё для Натки, хотя ей сейчас на нас троих глубоко пофиг.

Убрав с плиты кастрюлю с борщом, я быстро поджарила котлеты, запарила их кипятком и накрыла сковородку крышкой. И подсела к ноутбуку, в десятый раз за утро рассматривая фотографии. Отражения того, чего нет, были. Если «несуществующее» строение примыкало к первому этажу, то оно виднелось в окнах дома напротив — мелким и размытым, но заметным силуэтом. Люди бы приняли его за солнечный блик или отражение фонаря, но мне остатки ведьмовской силы позволяли видеть чуть больше.

— И что дальше? — полюбопытствовал «рудимент».

Сидя на корточках — и почти на подоконнике, он с интересом изучал фотографии.

— Отвали, — привычно огрызнулась я. — Не знаю. Пока… — и запнулась, но поздно.

Заглянувший в кухню художник посмотрел на меня с явным недоумением:

— Доброе утро, Злата. С кем вы разговаривали?

— Сама с собой, — проворчала я смущённо. — Творческие люди все с приветом и причудами, и вам ли этого не знать? Доброе утро, да.

Художник добродушно усмехнулся и включил чайник. В ожидании кипятка он оглянулся на экран монитора и предсказуемо заметил:

— Странные ракурсы… Не сочтите за критику, — добавил извиняюще. — Но почему окна?

Я пожала плечами и повторила:

— У всех свои причуды. И пристрастия.

А внутри напряглась. Если художник причастен к этой истории, то сложит один к одному и получит ведьму, которая сунула свой чрезмерно веснушчатый нос чуть дальше положенного. Проверить же причастность нет никакой возможности, кроме несчастной петрушки (и то если он — нечисть, а не наблюдатель). А внимательный взгляд исподлобья, понятно, ничем мне не помог.

Закончив «чайные» дела, художник удалился, а я проверила на готовность котлеты, в очередной раз изучила свои «окна», выключила плитку и отправилась собираться. Сначала — встречать. А потом… пожалуй, навещу местный архив и узнаю, есть ли там старые планы города. Обычно их с гордостью выставляли на всеобщее обозрение — макетами в краеведческих музеях. Но здесь музеев не было в принципе, ни одного.

На вокзал я шла как на прижигание «угля». Собственно, после этой процедуры я и видела обоих своих крестников в последний раз. Кажется, потом они пытались извиниться. И спустя годы я скрепя сердце, ради Натки, пришла к выводу, что могла бы простить. Найти в себе немного былой любви к обаятельной, беззаботной и смешливой парочке «лисят» и… И простила бы, если бы смирилась с потерей силы. А я с ней смириться не могла. Никак.