Надежда Васильевна ушла, растворившись в морозном воздухе, оставив после себя облачка пара от последних слов и тающее мерцание охровой «двери». Я помялась, сжав в руке конверт, подождала — не то подставы, не то иного чуда — и быстро отправилась домой. Почти бегом, но всё такая же незаметная, как прежде.

Дома — в однокомнатной студии на окраине, что я снимала на «пенсию по инвалидности» плюс добавочные за «боевые заслуги», выбитые для меня Верховной, разумеется, из жалости, — было темно, холодно и отвратительно пусто. Яркий свет я не любила, обходясь торшером, отопление ещё не дали, а ждать меня некому. Кроме…

Включив светильник в прихожей, я с раздражением заметила, как моё отражение сменяется чужим, и руки дрогнули, роняя конверт. Ненавижу…

— Привет, подруга, — улыбнулся из зеркала сутулый паренёк с зализанными назад тёмными волосами, высоким лбом и неприятно прищуренными бесцветными глазами.

— Сгинь, — огрызнулась я, снимая куртку.

— Ты поедешь, — заметил он невпопад.

— Исчез!

— Ах, какие мы сегодня нервные! — ухмыльнулось моё безумие. — А всё из-за совести, да? Говорят, порой она портит убийцам жизнь. Вон, Раскольников из-за неё на каторгу пошел, а ты…

— Заткнись! — я едва удержалась от желания швырнуть в изменённое отражение снятым ботинком. Не поможет, только чужое имущество испорчу.

— Ладно-ладно, — он миролюбиво поднял руки, — я пришёл, только чтобы сказать. Ты поедешь. Ты засиделась. Закислилась. Забыла, что значит быть ведьмой. Ты поедешь — и наживкой станешь добровольно, — лишь бы вспомнить. Забыться. И забыть.

Я молча отвернулась. Сняла второй ботинок, поставила обувь на полку и подняла конверт. Замёрзшие без перчаток руки покраснели и мелко тряслись. Поеду — не поеду, какая разница…

— Ушёл, — попросила я устало.

Парень помедлил — и растворился в зеркальном отражении прихожей. Я почувствовала, как мой затылок перестал буравить чужой взгляд, и обернулась. И снова — я. Длинные ярко-рыжие волосы, собранные в неряшливый хвост, лицо — в крупных веснушках… и не только лицо. «Солнышко тебя поцеловало», — говаривала Верховная. А я думала, что поцелуями дело не обошлось. Солнышко меня изнасиловало, со вкусом, не раз и без фантазии.

Погасив свет в прихожей, я прошла на кухню, включила чайник и взобралась на подоконник. Квартиру неплохо освещали многочисленные многоэтажки-«муравейники», уличные фонари, мерцающий серебристый снег и собственно чайник. Обняв колени, я бездумно смотрела то на улицу, то на лежащий передо мной конверт, то на слабое силуэтное отражение в тёмном окне. Сейчас — опять меня. Пока…