Я же проводил Астрид в нашу горницу, помог ей снять тяжелое дорожное платье и расчесал ее длинные рыжие волосы гребешком из китовой кости. Она сидела на краю кровати, устало опустив плечи. В свете нескольких лучин ее кожа казалась перламутровой, а россыпь веснушек сверкала золотой пылью.

— В последние дни ты был чересчур заботлив. — прошептала она, когда я наконец лег рядом и притянул ее к себе, укрываясь общим меховым покрывалом.

— Да я просто испуган. — честно признался я, уткнувшись лицом в ее шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Как мальчишка перед первым боем. Только хуже.

— Я тоже боюсь. — призналась она. — Это странный страх. Хороший. Как перед большой, неизведанной дорогой. Ты не знаешь, что в конце, но идти — страшно и радостно.

Ветер завывал за толстыми бревенчатыми стенами, поскрипывало дерево, тихо потрескивали угли в очаге — все эти звуки успокаивали и нагоняли сон…

Астрид заснула почти мгновенно, укрытая теплом, усталостью и моим телом.

А я лежал, смотрел в темноту под потолком и не находил себе покоя.

Мысли, сдержанные пиром и разговором, вырвались на волю и закружились в голове бешеным хороводом. Вскоре я стану отцом… В этом мире, где «завтра» не обещано никому. Где смерть — частый гость, а болезнь — темный неумолимый владыка. Что я смогу дать своему ребенку? Трон хрупок, богатство можно отнять, а безопасность не может гарантировать даже самый свирепыйконунг.

Я вдруг вспомнил свой старый, потерянный мир. Стерильные палаты, вакцины в шприцах, полки библиотек, переполненные мудростью веков. Там было свое безумие, но ребенок мог вырасти, даже не видя настоящей крови. Здесь же кровь была частью воздуха.

И мне предстояло строить для своих детей новый мир посреди этого старого, жестокого и прекрасного. Мысли о стройке вернулись тяжелой патокой. Они принесли с собой эхо слов Лейфа: «Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага… Многие считают тебя чужеземцем и выскочкой… А чего боятся, то ненавидят. И стараются уничтожить».

Мой ребенок еще не родился, не сделал первого вздоха, а уже был мишенью. Потому что он — мое продолжение. Мое слабое место. Моя любовь, выставленная напоказ перед всем миром.

Я не мог больше простолежать. Беспокойство гнало меня прочь из теплой постели. Осторожно, с привычной ловкостью воина, я высвободился из объятий жены, укрыл ее мехами до самого подбородка. Она вздохнула во сне, повернулась на бок, подтянув колени к груди. Луна, пробиваясь сквозь щели в ставне, упала серебристой полосой на ее щеку, высветив влажную полоску слезы, засохшей во сне.