Постепенно напряжение и торжественность первых мгновений растворились в тепле очага. Мы ели жирную, прожаренную оленину с душистым хлебом, пили мед и разговаривали обо всем и ни о чем.

Эйвинд рассказал похабную, но до безобразия смешную сагу о том, как Тор, переодевшись невестой, чуть не женился на великане Трюме, и как Локи выкрутился из той передряги. Астрид вспомнила старинную колыбельную своей матери и тихо ее напела.

Я смотрел на них и чувствовал, как по сердцу разливается доброе тепло. И это было прекрасное ощущение.

— Знаешь, Эйвинд, — сказал я, отламывая кусок твердого, соленого сыра. — Глядя на то, как ты сегодня тост держал, я подумал — неплохо бы тебе и самому семью завести да остепениться. Ты можешь осесть на своей земле. У тебя же есть тот надел у фьорда, что я тебе выделил после битвы с Торгниром. Место хорошее. Рыбное. Дом бы поставить да хозяйство наладить…

Эйвинд, только что собиравшийся отпить очередной глоток, фыркнул так, что мед потек у него по бороде.

— Что⁈ Мне? Да ты издеваешься, брат! Или мед уже в башку ударил?

— А что? — вступила Астрид, и ее глаза лукаво блеснули в свете огня. — Ты же мужчина хоть куда. Воин известный, с добычей не скупишься. Девушки на тингах на тебя заглядываются, я видела. У тебя есть и имя, и земля. Чего не хватает? Только хозяйки в доме.

— И сидеть там, как барсук в норе, сторожа свой сыр и капусту? — Эйвинд поморщился, будто откусил лимон. — Нет уж, благодарю покорно. Я человек вольный, как морской ветер. Мне бы костер походный, друзей по бокам да врага на горизонте — чтобы было ради чего клинок точить. А жена… — он махнул рукой, — жена, это же… ответственность. Это ты должен быть дома, а не в дракаре. Детей растить. Споры соседей судить. Кур доить… Я на такое не годен. У меня терпения не хватит.

— Годится любой, у кого сердце не из камня, — мягко, но настойчиво сказала Астрид. — И кому есть что защищать, кроме своей собственной спины.

— У меня сердце не из камня, — парировал Эйвинд, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная серьезность. — Оно в груди бьется. И бьется оно в такт веслам на воде, крику чаек и свисту ветра в снастях. А не скрипу колыбели или ворчанию жены. Нет уж, дорогие мои. Оставьте меня в покое с вашими семейными радостями. Я — одинокий волк. И мне так лучше.

Он отпил большую порцию меда, давая понять, что разговор закрыт. Но в его глазах мелькнула тень сомнения.

Мы не стали дальше настаивать. Время текло медленно и сладко, как сам мед на дне кувшина. Позже, когда чаши опустели, а огонь в очаге прогорел до багровых, мигающих углей, мы разошлись. Эйвинд, немного пошатываясь, отправился в свою каморку у конюшни, которую он облюбовал за тишину и близость к лошадям, мол там теплее и спокойнее.