Доказательств у меня не было. Только догадки и уверенность в своей невиновности. Но попробуй докажи это толпе, которая жаждет крови!

Так и настал этот день…Без подготовки и уверенности в будущем… Я чувствовал себя полным кретином, который ошибочно возомнил из себя великого политика… Дурак, а не конунг! Вот кто ты такой, Рюрик!

Тинг собрался на Гранборгской площади, у памятника старикам, павшим в битве с Торгниром. Солнце клонилось к закату, окрашивая камень в багрянец и золото. Людей было много — сотни, если не тысячи. Они стояли плотно, плечом к плечу, и воздух гудел от споров и проклятий.

Я стоял на возвышении у камня. Рядом — Эйвинд, Асгейр, мои хускарлы.

Астрид тоже должна была быть здесь. Но за несколько минут до начала ко мне подбежал запыхавшийся Алрик…

— Конунг, — прошептал он, — у Астрид отошли воды. Началось!

Я скрипнул зубами, до боли сжал кулаки…

— И почему именно сейчас? — прошипел я.

— Не знаю, конунг. Вёльва сказала, что роды будут тяжёлыми. Что нужно, чтобы ты был рядом.

Я посмотрел на площадь. На толпу. На сыновей Колля, которые стояли в первых рядах с оскаленными лицами. На хёвдингов, которые перешёптывались, бросая на меня злые взгляды.

— Не могу, — сказал я. — Тинг уже начался. Если я уйду, они решат, что я струсил.

— Но Астрид…

— Астрид сильная. Она справится. А я должен быть здесь…

Эйвинд, стоявший рядом, услышал наш разговор. Он наклонился ко мне, его лицо было встревоженным.

— Рюрик, может, перенесём? Скажем правду про Астрид и что тинг откладывается. Люди поймут.

— Нет, — отрезал я. — Если я сейчас уйду, то точно подпишу себе смертный приговор…И тогда всё пропало.

— Но Астрид…

— Я сказал — нет!

Эйвинд хотел возразить, но я остановил его взглядом. Он вздохнул, отошёл в сторону, и больше не поднимал эту тему.

Я вглядывался в толпу. Ненависть по ней текла неоднородно — где-то сверкали всполохи сочувствия и веры в меня… Где-то — ярая поддержка… Но всё равно — Буян разделился…Я с грустью представил, как жена в одиночестве рожает моих детей. А я стою здесь — на этом проклятом тинге, где многие хотят меня растерзать в клочья…

Какой же я муж? Какой же я отец после этого?

Годи поднялся на огромный валун.

Он был стар — лет семидесяти, не меньше. Его седые волосы падали на плечи, борода свисала до пояса, а мутные и выцветшие глаза всё ещё видели то, что другие не замечали. В руках он держал резной посох, увенчанный молотом Тора.

— Люди Буяна! — надтреснутый голос разнёсся над площадью. — Мы собрались здесь, чтобы вершить суд. Суд по закону наших отцов. Суд по обычаю предков. Да будут боги свидетелями наших слов и дел!