Он повернулся к отряду, и его голос, с громовыми перекатами, прорвал чащу, как сигнальный рог.

— Всем слушать! Остановиться! Промочить плащи и повязки в том ручье! Дышать только через мокрую ткань! И чтоб я не видел, чтобы кто-то жевал тут какие-нибудь травинки или пил воду из луж! Идём дальше. Быстро. И против ветра!

Он не сказал «спасибо». Он отдал приказ, основанный на моих словах. И в этом было больше доверия, чем в любых благодарностях.

Мы снова двинулись в путь, но теперь уже не как слепые жертвы, ведущиеся на поводу у страха, а как воины, узнавшие природу своего противника. Мы шли против ветра, уходя от ядовитого облака, нащупывая его границы. Благо следы оленя вели в том же направлении…

Влажные, тяжёлые повязки мешали нормально дышать, зато сладковатый дурман в голове действительно отступил, сменившись тяжёлой, мокрой, но трезвой ясностью. Ульф зашагал увереннее, его взгляд снова стал острым и цепким. Он снова видел следы, а не видения.

Именно он первым и замер, резко подняв руку. Впереди, в просвете между искривлёнными стволами, мелькнуло что-то белое. Не призрачное, а плотное, реальное, податливое взгляду.

Белый олень.

Он стоял на небольшой, поросшей бурным мхом поляне, будто поджидал нас. По-прежнему огромный. Истинный вожак. Его шкура отливала в сером свете матовым, фарфоровым, почти ярким сиянием. Но уже не фосфоресцировала, а просто была неестественно белой в этом царстве гнили, тени и бурой зелени. Никакой магии…

А Бьёрн тем временем отдал тихие и чёткие команды.

Часть людей, выполняющих роль загонщиков, бесшумно растворилась в чаще справа. Они пустили против ветра дым от тлеющих влажных листьев папоротника и хвои, дабы не спугнуть зверя запахом человека, а просто направить его. Сдвинуть с места, создать невидимую стену.

Олень повернул голову, учуяв дым. Он не бросился бежать сломя голову, а сделал несколько неторопливых, величавых, царственных шагов влево — прямо на ту самую узкую тропу, где устроили засаду лучники. И где уже стоял я со своим арбалетом.

Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я слышал только его и тихий свист ветра в ушах. Поднял арбалет. Тяжёлый, неуклюжий, самодельный. Вспомнил всё. Поправку на ветер. Что целиться нужно не в движущуюся массу, а в точку перед ней.

Олень, незаметно прихрамывая, вышел на чистое место. Его белый бок показался мне идеальной мишенью. Он на мгновение замер, будто предлагал мне себя.

И я выстрелил.

Глухой, костяной щелчок. Короткий свист болта, разрезающего влажный воздух. И удар. Глухой, влажный, тупой звук, знакомый любому мяснику — звук плоти, принимающей в себя сталь.