— Выступаем! — пророкотал голос Бьёрна, заглушая весь шум. — Весла — по местам!
Сходни убрали. Гребцы, уперев весла в причал, напряглись. Драккар дрогнул, с глухим скрежетом тронулся с места и медленно, нехотя, пополз в открытую воду, навстречу свинцовому горизонту.
Я встал на носу, спиной к уходящему Буяну. В одной руке я сжимал древко топора, доставшегося от поверженного врага. В другой — горячий камень, залог возвращения. Обещание будущего…
Камень.
Гладкий, холодный, тяжелый обсидиан. Вулканическое стекло.
Он был идеально отполирован морем и чьими-то терпеливыми пальцами. Я вдавливал его в ладонь, пытаясь через боль вернуть себя в настоящее. В реальность, где я стоял на носу драккара, а не в том бреду, что, в последнее время резвился у меня в черепе.
Утро было жидким и серым. Солнце сегодня явно скромничало. Оно притворилось простым бледным, размытым пятном и спряталось за пеленой высоких облаков. Воздух висел холодным, влажным саваном. Он был пропитан солью и едким духом смоленого дерева.
«Морской Волк» мерно вздымался на длинной океанской зыби, его носовая фигура — дубовый, оскаленный волк — то взлетала к небу, то обрушивалась вниз, словно пытаясь ухватить зубами серую пену.
В голове царила свалка. Мысли скакали, как обезумевшие животные. Теплота прикосновения Астрид. Тот самый, негромкий хруст — влажный, костяной — когда мой сакс нашел мягкое место в теле Храни. Пыль на книжных стеллажах в московской квартирке. Скулеж Боя. Зловещий, безжизненный шепот Ставра: «Туман тьмы скроет лик и друга, и врага».
Это трудно было назвать рефлексией. Скорее всего, у меня просто появилось лишнее время на безделье. А оно, как водится, вечно бьет по мозгам.
Я только-только стал осознавать, что по-настоящему убил человека. Не в компьютерной игре… Не в горячке, не рефлекторно. Я вызвал его на хольмганг, посмотрел в глаза и убил. Хладнокровно и расчетливо.
Как посредственный историк, я знал: для этой эпохи это было в порядке вещей. Судебная практика, славный хольмганг. Но я-то не отсюда. Во мне сидит заноза — совесть другого мира. Она сейчас скребется изнутри, гложет, не дает уснуть.
Я сменил один вид рабства на другой. Сначала был рабом системы. Своего бессилия, своей тоски, своего никчемного существования в мире пластика и кондиционеров. Теперь я раб своих поступков. Раб этого топора, что висит у меня за поясом. Раб этого камня в моей руке. Раб слова, данного Бьёрну. Раб долга, который я сам на себя взвалил, как ярмо.
Я — вольный человек. Но свобода оказалась клеткой побольше. А цепи — просто стали невидимыми.