А потом я обрушил топор вниз.
Лезвие, несущее смерть, устремилось не к врагу, не к противнику в честном поединке, а к обычному человеку. К пареньку шестнадцати лет… Который в моем мире, наверняка бы пропадал ночами за компьютером, гулял бы с девчонками и с ленцой ходил бы на пары в колледж к скучным преподам… Возможно, даже ко мне…
Меня вырвало.
Меня вывернуло. Это был полный и унизительный катарсис — спазм, вырвавший из меня все: остатки кислого пива и жареной рыбы, сухую тряску страха…
Казалось, саму душу выплеснуло наружу и размазало по грубой шерсти плаща того парнишки. Того, чью грудную клетку я только что раскроил своим топором с тем самым влажным, чавкающим звуком, который теперь всегда будет преследовать меня в кошмарах. Его глаза, застывшие в немом, юношеском удивлении, смотрели на меня сквозь пелену моего собственного стыда и отвращения.
Мир сузился до точки. До кислого запаха рвоты, смешавшейся с медной вонью крови. До воя в ушах, в котором тонули все остальные звуки. Я был пуст, выскоблен изнутри.
Разум, тот самый, что еще недавно величал себя ученым, историком, аналитиком, холодным наблюдателем, — сдался. Он отступил, смятенный и бесполезный, оставив тело на растерзание первобытным инстинктам.
Какая-то тень двинулась слева. Она выскочила из клубов едкого, удушливого дыма, пожиравшего амбар. Силуэт — сгусток ярости и скорости, рожденный этим адом, — врезался в меня стенобитным тараном. Скандинавская секира, с широким, страшным, тускло поблескивающим лезвием, уже взметнулась ввысь для сокрушительного удара, который должен был расколоть мой череп. Я словно поставил съемку на замедленный кадр…
Мой щит, красный и неповоротливый, сам рванулся навстречу, повинуясь мышечной памяти, вбитой бесчисленными, изматывающими часами тренировок в прошлой жизни. Я даже не подумал. Просто бросился вперед, под защиту дерева и железа.
Удар!
Глухой, костяной хруст, отдавшийся болью во всей руке. Древко секиры сломалось о железную оковку моего щита, но заточенный, острый как бритва обломок, словно жало разъяренной гадюки, впился мне в плечо. Острая, обжигающая и ясная боль сработала лучше любого отрезвителя.
Она, как ледяная вода, обрушилась на меня и вернула в реальность. Вернула с лихвой!
Я почувствовал непрерывный и оглушительный гул, будто находился внутри гигантской кузницы, где молоты били по наковальням из плоти и кости.
Лязг стали, трель огня, чавкающий звук ударов на живую, хруст ломающихся ребер и черепов, вой чистой, нечеловеческой ярости, предсмертные, пузырящиеся хрипы, треск горящих бревен — все это громко ударило в ушные перепонки. Я также слышал шипение «Пламени Сурта», которое пожирало все на своем пути, ползя по стенам липкими, жадными языками.