'Жил-был старый ярл у моря.
Духом — меч, в глазах — прибои.
Много дней рыбачил тщетно —
Смех над ним висел заметно.
Но он знал: вода — девица
Точит дух его в крупицы.
Но настал день добрый! Боги!
Взял на крюк он змея Локи!
То был монстр жуткой силы —
Многих он уж свел в могилы.
Ярл боролся, словно Один!
Резал леской руки вдоволь…
Он тянул гиганта в лодку,
Тот противился! Но толку!
Ярл кричал: 'ты брат мне, монстр!
Духом крепок, клык твой остр!'
И на третий день — победа!
Честь и ярость ярл изведал.
Привязал добычу к борту
И направился он к порту.
Но со дна пришли акулы…
Стали рвать добычу дуры!
Ярл уставший бился слабо —
Видел в змее он собрата.
Духи моря были крепче —
Съели змея лишь под вечер.
Кость, хребет и только жабры
Ярл доставил к дому правды…
Люди снова в смех упали,
Но наш ярл прочнее стали!
Лег он спать, познал он цену
Злой отваге, року, небу!
Он судьбу сломил нещадно,
Не сломавшись в битве ладной.
Он боролся с самой Судьбой. И не проиграл.'
Я закончил. Последний аккорд замер в воздухе. В зале стояла абсолютная, оглушительная тишина. Никто не дышал. Я видел широко раскрытые глаза мужчин, видел, как у женщин на глаза навернулись слезы. Они прожили эту историю. Историю о несгибаемости, о поражении, которое дороже иной победы. Это было созвучно их самой сути.
Первым пошевелился Бьёрн. Он медленно поднял свою громадную руку и с силой ударил кулаком по столу.
— ВОТ ЭТО САГА! — проревел он, и в его голосе зазвучало неподдельное восхищение. — Вот это игра! Вот это правда! Слышали⁈ Вот как надо петь о море и о доле мужской!
Тишина взорвалась. Все закричали, застучали кубками по столу, выражая одобрение. На меня смотрели уже не с опаской или любопытством. На меня смотрели с уважением. Я в очередной раз доказал, что я не просто раб. Я — носитель мудрости, скальд. Моя ценность взлетела до небес.
Ко мне подошел сам Бьёрн, положил свою тяжелую руку мне на плечо.
— Отныне, Рюрик, твое место — не в сенях. Садись ближе к очагу. Ты заслужил… Главное — пой мне и рассказывай о своих путешествиях!
Утро вломилось в сени колючими, холодными лучами. Они пробивались сквозь щели в досках и щекотали веки. Я с удовольствием потянулся, хрустнул всеми косточками. Сон по-прежнему был тревожным и прерывистым. В ушах все еще стоял гул от вчерашнего пира, от грохота кубков и одобрительных криков. Я был скальдом. Почти своим. Но ошейник по-прежнему натирал кожу, напоминая о моем настоящем статусе.
Из главного зала доносились звуки пробуждающейся жизни: звон котлов, возня детей, кашель. Этот кашель был привычным фоном — едкий дым от открытого очага щекотал и резал легкие всем, особенно детям и старикам. Он висел в воздухе постоянной, удушающей пеленой. Даже отверстие в крыше не помогало.