Он сошел с настила и тяжелыми шагами приблизился ко мне. Он стоял так близко, что я чувствовал запах медвежьего жира, кожи и власти, исходящий от него.
— Теперь ты просто мой человек. Если угодно — младший дружинник. На испытании. Докажешь верность в бою — получишь полную свободу и долю в добыче, а также место на лавке в моем доме. Подведешь меня… — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул знакомый холодок расчетливого хозяина, — … мы вспомним, что ты начал с хлева. Понял?
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В горле пересохло.
Бьёрн тяжелой, мозолистой рукой сжал холодный металл ошейника на моей шее… и резким движением расстегнул массивную пряжку.
Ошейник с громким, звенящим, окончательным стуком упал на землю у моих ног.
Я непроизвольно поднял руку и коснулся шеи. Кожа под ней была нежной, незагорелой, но на ней не было привычного давящего веса. Там была невероятная, пугающая легкость. И странная пустота.
Я был почти свободен.
Но, поднимая голову, я ловил на себе десятки взглядов. Я видел уважение и азарт в глазах Эйвинда. Видел восхищение и зависть в глазах других трэллов. Теплоту и облегчение во взгляде Астрид. И новые, скрытые, но оттого не менее опасные искры вражды в глазах некоторых дружинников.
В толпе я увидел странного мужчину в темном плаще. Он держал в руке посох. Я сразу догадался, что это был сейдмад Ставр. И его взгляд, полный холодного любопытства, казался мне самым страшным.
Я стоял в центре каменного круга. Ошейник, символ моего рабства, лежал в пыли у моих ног. Но на моем лице не было радости или ликования. Было лишь тяжелое, гнетущее, абсолютное понимание.
Я выиграл эту битву. Но моя война за место под солнцем в этом жестоком и прекрасном мире только начиналась.
Рассвет застал меня на пустынном каменистом берегу, в стороне от Буяна. Туман стелился над черной водой, цепляясь за валуны. Небо висело низко, свинцовое, безучастное. Воздух был влажным и холодным, пахло йодом, гниющими водорослями и дымком от факелов.
Все жители выстроились полукругом у скрюченного дуба. Этакое подобие святилища Одина. Ни праздного любопытства, ни жажды зрелищ не наблюдалось. Висела только суровая, обязательная тишина. Ритуальная.
В центре круга, на коленях, стоял Балунга. Его руки были связаны за спиной. Его лицо посерело за эту ночь, а от былой злорадной ухмылки не осталось ни следа. Казалось, вся злоба вытекла из него, оставив лишь животный, немой ужас. Он был уже не опасным зверем, а загнанным волком, ждущим последнего удара. Его опустевший взгляд смотрел в никуда.