Какое это время?
По стилю драккара, по вооружению, по языку — эпоха викингов. Точнее сказать пока было невозможно.
Что случилось?
Сердечный приступ… Смерть… И вот это. Перемещение? Реинкарнация? Попадание в другую вселенную? Теория квантового бессмертия, о которой я думал в последние секунды, обретала жуткую реальность.
Зачем? Зачем мне это? Зачем этот ад? И почему трэлл? Что за непруха!
Я изучал их быт, их культуру, их пути! Но я не хотел стать частью этого тяжкого быта! Частью этого кошмара рабства, грязи, боли и бесправия! Если бы я стал ярлом, я бы еще подумал…
Беспомощная и жгучая ярость подкатила к горлу. Я хотел закричать. Завыть. Швырнуть это проклятое весло за борт. Но я только сильнее вцепился в скользкий рюм и рванул его на себя на очередной удар барабана. Бум! Тяни! Бум! Толкай!
Время потеряло смысл. Оно измерялось теперь только ударами барабана, взмахами весел, болью в мышцах. Солнце пекло, потом начало клониться к горизонту, окрашивая море в багровые и золотистые тона.
Ветер крепчал. Но дул с противоположной стороны. Волны становились выше, драккар сильнее бросало из стороны в сторону. Грести стало еще тяжелее.
Надсмотрщик орал чаще, плеть свистела чаще. Рабы молчали. Викинги на веслах тоже молчали, но их лица были каменными, сосредоточенными. Они работали, но это была их работа. Их мир.
Я греб. Сквозь боль. Сквозь отчаяние. Сквозь невероятность происходящего. Греб, потому что остановка означала плеть. А может, и топор. Греб, потому что инстинкт жизни, тот самый, что заставил биться мое больное сердце до последнего, все еще теплился где-то внутри. Под грудой страха, гнева и непонимания.
Бум… тяни… Бум… толкай…
И море вокруг. Только море…
Время. Проклятое, липкое, бесформенное. Оно тянулось, как смола по борту. Дни? Недели? Хрен его знает. Календарей тут не водилось. Только смена боли, работы и полубессознательного забытья.
Раненый, тот самый Хальвдан, что орал про Вальхаллу и плевался кровью, еще дышал. Тяжело, хрипло, но дышал. Его я и выхаживал. Каждое утро, пока кости еще не ломило от предстоящей гребли, и каждый вечер, когда руки уже не чувствовали пальцев. Снимал вонючие тряпки — пропитанные потом, сукровицей, медом и морской солью. Промывал рану той же соленой водой, чертыхаясь про себя. Вода щипала дико, но гноя почти не было. Мед делал свое дело — природный антибиотик, мать его. Потом новая тряпка, снова мед, снова перевязка.
Хальвдан косился на меня мутными глазами. Ненависть никуда не делась, но орал он теперь реже. То ли слаб был, то ли понял — кричать больнее.