А потом снова — весло. Проклятое, тяжеленное, неотёсанное дубовое бревно. «Бум… тяни… Бум… толкай…» Ритм барабана впивался в мозг, как гвоздь. Руки? Да что там руки. Ладони давно были содраны в кровь, превращены в сплошную мокрую рану.

Пот, соль, трение грубого дерева — все это — адская смесь. Бинтовать было нечем, да и не дали бы. Терпи, трэлл.

Мужики вокруг, такие же рабы или младшие викинги, хрипели, потели, тупо уставившись в спину впереди сидящего. Иногда кто-то срывался, не успевал за ритмом. Тут же свист плети и дикий вопль надсмотрщика: «Греби, тварь! Или хочешь к рыбам⁈».

«К рыбам» — означало протащить человека под килем. Шансов выжить — ноль. Так что гребли. Скрип уключин въелся в уши намертво. Казалось, он звучит даже в редкие минуты тишины, когда барабан умолкал.

Что до еды… Рацион был скудным… Соленая, вонючая, жилистая рыба. Сельдь, треска — хрен поймешь. Жуешь этот пересоленный волокнистый комок, а горло сводит. Вода в бочонке — теплая, с привкусом дерева и чего-то еще. Не свежая. Живот бурлил, крутил, мутило постоянно.

Но есть надо было. Силы были нужны. Хотя бы чтобы не свалиться за борт от слабости. Викинги вокруг жрали то же самое, но больше, да еще и пили свой мутный эль или мед. Их не мутило. Желудки, видать, были кожаные.

Они, эти варвары, с яростью в глазах, без нужды не зверствовали. Не били просто так, для потехи. Зачем? Раб — собственность. Ломать — себе дороже. Но подколы… Подколы у них были в крови. Злые, грубые, как удар топора обухом. Кричали что-то невнятное, когда я мимо проходил, тыкали пальцами в мои в кровь разодранные ладони, смеялись хрипло, когда я чуть не падал от усталости.

Оскорбления сыпались, как из ведра: «Слабак!», «Девчонка!», «Море боится!». Но я молчал. Язык прикусывал до крови. Терпел. Выбора не было. Никакого. От слова «совсем».

Однажды, когда ветер был попутный и барабан умолк, нам дали передохнуть. Я сидел, прислонившись к борту, руки тряслись, как в лихорадке. Глаза слипались. Вода под бортом была спокойная, почти зеркальная. Я машинально заглянул вниз. И обомлел.

На меня смотрело молодое лицо. Лет восемнадцати, не больше. Светлые, почти белые волосы, выгоревшие на солнце и слипшиеся от пота и соли. Прямой нос. Полные, потрескавшиеся губы. И глаза… Ясные, голубые, как ледник. Но сейчас они застыли с выражением тупой усталости и животного страха. Я был высоким, даже по меркам этих дылд, но худым. Жилистым, как загнанный волк, но кости проступали под кожей.

Вот оно, моё новое «я». Тело какого-то парнишки, втянутого в эту мясорубку. Старый потасканный препод Вадим Васильевич канул в Лету. Остался толькотрэлл с голубыми глазами и разбитыми в кровь руками. Жуть охватила. Отвернулся.