Мне вручили оружие. Маленький щит и короткий, тяжелый сакс — боевой нож. Убогая железка против полноценного оружия свободного воина. Условия были максимально приближены к казни.

В круг вошел Балунга. Он был без шлема, его лицо было странно отрешенным, взгляд мутным, будто затянутым дымкой. В одной руке он сжимал свой боевой топор, в другой — круглый деревянный щит, окованный железом. Но мое внимание привлекло не это. Его сакс, заткнутый за пояс, странно поблескивал в косых лучах заходящего солнца. Не чистым металлом, а каким-то маслянистым, липким, темноватым отсветом. Слова Астрид и вёльвы прозвучали в ушах набатом.

Я мысленно отбросил все планы о честном поединке. Я готовился не к бою. Я готовился просто выжить.

Годи подал знак. Зазвучал глухой бой в ритуальный барабан.

Балунга с диким, нечеловеческим воплем набросился на меня. Его атака была слепой, яростной, лишенной всякой стратегии. Он не старался пробить защиту или найти брешь в моей обороне. Он просто хотел достать меня. Любой ценой. Его взгляд был прикован к моим незащищенным рукам, ногам, лицу. Ему была нужна не смерть. Ему была нужна лишь одна царапина.

Я отскакивал, уворачивался, приседал. Деревянный щит принимал на себя удары топора, от которых немела вся рука. Я даже не пытался контратаковать. Я просто изучал его. Движения моего противника были резкими, нервными, почти судорожными. Складывалось ощущение, что Балунга перед поединком чего-то наглотался. Он был одержим.

— Стой, крыса! Дай же себя поразить! Бейся как воин! — хрипел он, заливаясь потом, его глаза безумно блестели.

Толпа ревела, требуя крови. Они видели, что я только улепетываю, и их этозлило. Они ждали зрелища, а не погони.

Балунга, взбешенный моей неуловимостью, совсем потерял осторожность. Он сделал слишком широкий, размашистый замах топором, открыв на мгновение весь свой бок. И это был тот самый шанс.

Я сделал резкий подсекающий удар ногой под его голени. Кость болезненно хрустнула, он закричал и пошатнулся. В следующее мгновение я был рядом, захватывая его вооруженную руку. Я не старался вырвать топор — это было невозможно. Я с силой, наотмашь, ударил его запястьем о свое поднятое колено.

Раздался еще один, на этот раз более сочный и страшный хруст. Балунга взвыл от нечеловеческой боли. Топор вывалился из его ослабевших, онемевших пальцев и с глухим стуком упал на землю.

Обезумев от боли и ярости, он попытался левой рукой выхватить свой сакс. Но я был быстрее. Действуя на чистом рефлексе, я провел болевой прием на его локоть, закручивая руку ему за спину, и с силой пригнул его к земле, прижав свое колено к его пояснице.